Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 48)

Бурилом сидел за столом, упершись локтями в тёмные от времени доски. Перед ним стоял ковш с брагой, но Атаман к нему не притрагивался. Он смотрел на Беса.

Волк притулился у стены, скрестив руки на груди. Я стоял у двери, привалившись плечом к косяку.

Тишина висела долго. Только дрова потрескивали в печи да стучали зубы Беса.

— Мог ведь сбежать, — наконец сказал Бурилом, цедя слова. — Суматоха, темень, все на берег глядели. Нырнул бы в кусты и был таков. Или с Крывом договориться мог, а потом от них подальше дёру дать. Почему с горшком полез?

Бес перестал трястись. Он поднял голову и встретился взглядом с Атаманом. Лицо у парня было серым от усталости, губа распухла там, где он её прокусил при взрыве, но глаза смотрели твёрдо.

— Куда бежать, Атаман? — спросил он хриплым голосом. — За лес? В первом же селе мытари петлю на шею накинут. К князю? Там меня ждёт кол или обратно на цепь, вёслами ворочать до смерти. Мне некуда бежать. Везде для меня одна дорога — в землю.

Он замолчал, сглотнул, собираясь с мыслями.

— А тут Кормчий мне поверил, когда свои же в рожу плевали. Кормил меня от пуза как своего. Сказал — ты мой человек, я тебя в обиду не дам. Первый раз за три года кто-то мне такое сказал. Обратился не как псу или скотине гребной, а как к человеку.

Бес перевёл взгляд на меня и улыбнулся с благодарностью.

— Кормчий мне горшок в руки сунул и сказал — беги. Я и побежал. Не думал даже. Он сказал, я сделал. Вот и вся недолга.

Бурилом молчал, не отводя взгляда от Беса. Потом кивнул, будто услышал то, что хотел услышать.

Волк оттолкнулся от стены и шагнул к бадье, что стояла в углу. Зачерпнул полный ковш браги, подошёл к Бесу и молча сунул ему в руки. Парень принял, глядя на Волка с непониманием, но тот уже отвернулся и вернулся на своё место у стены.

До Беса, наконец, дошло. Ковш из рук Волка означает, что Бес больше не пленник и не чужак. Теперь он ватажник, свой человек, которому доверяют спину в бою.

Бес поднёс ковш к губам и выпил одним глотком, не отрываясь. Потом утёр рот тыльной стороной ладони и поставил ковш на лавку. Руки у него больше не тряслись.

Бурилом допил свою брагу, грохнул ковшом об стол и поднялся.

— Лыко, — рыкнул он в сторону двери. — Бей в било. Зови всё Гнездо. Пора говорить о деле.

Било тревожно и резко зазвенело над Гнездом, созывая народ.

Ватага стягивалась к поляне у большого кострища. Ночной грохот поднял всех на ноги, и каждый понимал — просто так, по холодку, Атаман сход не собирает.

Я стоял у края поляны, плечом к плечу с Волком и Бесом. Гнус с Рыжим притулились чуть поодаль. Народу набилось много. Всё село пришло. Хмурые мужики с топорами за поясом, испуганные бабы, угрюмые старики. Детвору разогнали по избам. Разговор пойдёт такой, что детским ушам слушать негоже.

Бурилом вышел вперёд и встал у кострища. Он долго молчал, обводя ватагу тяжёлым взглядом. Ждал, пока стихнет шепоток и все уставятся на него.

— Вы все слышали ночью гром, — голос Атамана разнесся над поляной. — И многие видели огонь на воде. Хватит шептаться по углам. Говорю как есть. Крыв оказался гнидой. Выкрал из сарая огненное зелье и хотел уйти к Изяславу — купить себе жизнь. Кормчий с Бесом их перехватили. Лодку разнесло в щепу, Крыв и его псы пошли на корм ракам.

Толпа зашумела, запереглядывалась. Микула, стоящий близко, грязно выругался. Бурилом поднял ладонь, призывая к тишине.

— Но это только начало. Вы последние дни видели как мы лепим горшки. Щукарь с мужиками строил новый корабль. Никто из вас не знал для чего это все. Знали только, что князя бить. Теперь слушайте как это будет. Мы идём на «Плясуне» в Городец.

Толпа замерла.

— Подойдём по воде и закидаем княжьи боевые ладьи огненными горшками прямо в порту. Оставим Изяслава беззубым.

Тишину нарушил истошный бабий ах. Даже бывалые ватажники оторопели. Мужики переглядывались так, будто Атаман только что предложил им голыми руками медведя удавить.

— В Городец⁈ — выкрикнул из толпы хромой дед Силантий, стукнув клюкой о землю. — Да вы ж там ляжете все! Там гридней тьма! На верную смерть идёте!

— Не перебивай, отец! Дослушай сначала! — рявкнул Бурилом. Атаман обвёл толпу взглядом, вынуждая притихнуть.

— Да, в самое пекло! Потому что если мы их не сожжем сейчас, то скоро они придут сюда! Сожжём флот — выбьем нам отсрочку. У князя руки будут связаны, ему лодки по новой рубить придётся. Но это только отсрочка! Он обиду не забудет и как только построит первые корабли — обязательно придёт, — мужики закивали, соглашаясь с Атаманом. — Пока он зализывает раны, мы сразу идём на Прорву.

Народ оторопел еще больше. По глазам вытаращенным и открытым ртам это легко читалось. Одна новость веселее другой.

— Ищем проход, — чеканил Бурилом. — Режем бусурман, берём своё золото и ищем новое место для Гнезда. У нас будет на это время. Как вернёмся с добычей — вот тогда грузим скарб, баб, детей и уходим отсюда навсегда.

Ропот толпы мгновенно перерос в яростный, отчаянный гвалт.

— Избы бросать⁈ — взвыл один из мужиков, выступая вперёд и потрясая кулаками. — Мы их годами рубили! Пупы рвали! Да бабы с дитями в лесу от хворобы передохнут, пока мы новые венцы класть будем!

— Всё нажитое прахом! — подхватил кто-то из толпы, яростно сплёвывая. — Куда бежать-то, Атаман⁈ В болота⁈

— Да мы там с голоду сдохнем быстрее, чем от княжьих мечей!

Бурилом набрал в могучую грудь воздуха, чтобы рявкнуть, но тут встрял один из «белой кости». Он выскочил вперёд, тыча пальцем в нашу сторону.

— И на дело вы с кем идёте⁈ — заорал он, брызгая слюной. — Кормчего берёте — ладно, у него талан! Но Беса⁈ Каторжника портового⁈ Да он нас продаст первому же гридню в Городце за ломоть хлеба! Вы нам тут смерть пророчите, избы велите бросать, а сами с предателем в одной лодке плывёте!

Толпа загудела пуще прежнего, мужики угрожающе придвинулись. Бес побледнел и сжал кулаки, но он не отступил ни на шаг.

— Пасть закрой! — рыкнул Бурилом, перекрывая шум. — Бес ночью с огненным горшком на Крыва прыгнул! Своей кровью верность умыл! Он теперь ватажник, и кто попрекнёт его — будет со мной говорить! С топором в руке!

Гвалт чуть стих, но напряжение висело в воздухе. Страх потерять дома стоял поперёк горла, мешая им думать. Я скользнул взглядом по толпе и наткнулся на Дарью. Она стояла белая как полотно, комкая край платка. Рядом жалась Зоя. Её огромные, потемневшие от ужаса глаза, смотрели прямо на меня. Они обе взирали на этот бунт, понимая одно: мы уходим в самое пекло.

Я понял, что одного Атамана сейчас мало. Страх нужно бить надеждой. Угрозы Бурилома их не утешат, когда придётся бросать родные углы.

Я сделал шаг вперёд.

— Слушайте меня! — мой голос резанул по напряжённой тишине.

Ватага замерла. Народ на меня вытаращился с удивлением. Слово я ещё не брал никогда, но пришло время.

— Да, пупки развяжутся новые срубы ставить! — сказал я жёстко, глядя прямо в злые, усталые лица. — Да, придётся грызть землю. Но я даю вам слово, что найду вам такое место, куда ни одна княжья пакость на сто вёрст не пролезет! Хорошее место, раздольное! Мы не зря идём сначала сами! Добычу возьмём, место найдем и только тогда о переезде думать станем!

Я прошёлся взглядом по первым рядам.

— Найду заводь или остров в камышах, о котором даже лешие не знают! И проведу вас туда. Мы переедем только один раз! Один раз надорвём спины, поставим частокол, наладим жизнь, и больше ни одна тварь нас с места не сдвинет! Ни князь, ни бусурман. Слово Кормчего!

Я подождал, когда они переварят то, что я сказал.

— Или вы хотите ждать князя⁈ Так вы и без меня знаете, что он нас не пощадит! Он нас за эту соль всех сгноит!

Люди замерли, переглядываясь. Взгляды из затравленных становились упрямыми. Люди принимали тяжёлую реальность.

Бурилом посмотрел на меня с одобрением и повернулся к старому корабельщику.

— Щукарь.

Старик вздрогнул.

— Если мы не вернёмся, — голос Атамана стал безжалостным. — Если через две седмицы нас не будет… Значит, мы легли костьми. Пеплом пошли. Тогда ты берёшь Гнездо, грузишь всех в лодки и уводишь людей в леса. Ждать нельзя будет ни дня. Понял меня?

Щукарь медленно сглотнул и сдёрнул шапку.

— Понял, Атаман. Сделаю.

Горькая правда окончательно придавила ватагу к земле, но бунт угас. Люди смирились. Это был план смертников, которые покупали жизнь для остальных своей кровью.

— Лодку веду я, — Бурилом обвёл толпу взглядом. — Кормчий правит парусом и зельем. Волк идёт с нами и Бес тоже. Но на дело нужны ещё двое. Шестеро на «Плясуне» в самый раз.

Он замолчал. Я шагнул к Атаману и нашёл взглядом Гнуса с Рыжим. Они стояли плечом к плечу, переминаясь с ноги на ногу.

— Вы двое ночью не сдрейфили, — обратился я к парням. — Пришли сами, залегли в грязь и спину нам прикрыли. Мешки со «смертью» спасли.

Гнус почесал старый шрам на шее, Рыжий сжал топорище. Они чуяли что я сейчас скажу.

— Я хочу видеть вас на палубе, когда мы войдём в Городец, — закончил я. — Пойдёте со мной чужие корабли жечь?

Вся ватага смотрела на них. Одно дело — рубить воров на своём берегу, другое — лезть к князю под топоры.

Гнус посмотрел на Рыжего. Тот коротко кивнул.

Тогда Гнус харкнул прямо под ноги. Усмехнулся кривой ухмылкой, обнажив зубы.