Тимофей Афаэль – Речной Князь. Книга 2 (страница 38)
— Черепки по помойкам собирать?
Он сверлил меня взглядом несколько долгих ударов сердца. Затем рыкнул с усмешкой:
— Сделаем.
Он круто развернулся и зашагал прочь, на ходу выкликая своих бойцов.
Через малую четверть у землянки Пахома собралась хмурая толпа.
Волк привел своих. Десяток крепких лбов привыкших играть топорами, а не ковыряться в грязи. Впереди переминался с ноги на ногу здоровенный детина по прозвищу Лыко. Он пришел с кувалдой. Остальные тоже притащили кто обух, кто толстое полено.
— Слушайте все, — я обвел их внимательным взглядом, пресекая любой шепоток. — Нужно собрать по всему Гнезду битую глину. Осколки мисок, старые кирпичи, треснутые корчаги — всё, что уже побывало в огне. Тащите сюда.
Мужики переглянулись. Лыко недоуменно почесал затылок под глубоко посаженной шапкой.
— Черепки? Это те, что бабы на помойные ямы кидают?
— Они самые.
— И на кой-ляд нам этот мусор, Кормчий? — подал голос другой боец, шрамированный мужик с кривым носом. — Мы что, посуду клеить будем? Бабье дело какое-то.
— Мы будем бить их в пыль, — отрезал я, ткнув пальцем в сторону пустой доски у гончарного круга. — Из этой крошки Пахом вылепит нам толстые кувшины, которые не разорвет в печи. В эти кувшины мы будем громовую смесь набивать. Понятно?
Упоминание громовой смеси подействовало безотказно. Кривые усмешки разом слизнуло с лиц. Эти люди своими глазами видели, что сделал один горшок со старой лодкой.
— Ну, коли для дела… — Лыко перехватил свой киян поудобнее.
Бойцы разошлись по Гнезду. Скоро со всех сторон посыпалась забористая ругань. Лыко басил где-то за углом, кто-то из дружинников лаялся с женщиной, не желавшей отдавать надтреснутую, но любимую корчагу.
Пока они собирали мусор, я присел рядом с Пахомом.
— Слушай внимательно. Замес будет как решили: половина твоей обычной глины, а половина — этот толчёный бой. Бить будем в мелкую крупку, чтоб под пальцами почти не ощущалось. И сухой соломы туда вмять, не жалея.
— Сколько соломы брать? — гончар собрался и готовил глину.
— Горсть на каждый ком. Чтобы соломины прямо торчали из стенок.
Пахом кивнул, машинально разминая в пальцах влажный серый комок.
— Смесь выйдет лютая… — пробормотал он. — Тяжелая, грубая. Горшки получатся ноздреватые, как пемза, и шершавые.
— Мне с них воду не пить. Мне надо, чтоб они держали начинку и не лопались в огне.
Вскоре к землянке потянулись первые сборщики. Лыко приволок в подоле рубахи целую гору битой посуды с помойки. Шрамированный притащил старую корчагу. Женщины, прослышав, что бойцы Волка зачем-то потрошат помойки, из любопытства потянулись сами, неся битые миски и печные обломки.
Когда куча разномастных черепков выросла мне по колено, я поднял руку.
— Хватит. Теперь — бить.
Я расстелил на земле толстую дерюгу и сгрёб на неё первую порцию обломков.
— Толочь в муку, — скомандовал я мужикам. — Начали!
Лыко крякнул, размахнулся и со стуком опустил свой деревянный молот на кучу. Черепки хрустнули, брызнув во все стороны осколками, и над дерюгой тут же поднялось облако сухой пыли.
Мужик закашлялся, сплевывая рыжую слюну.
— Тьфу, дрянь! В самую глотку лезет!
— Бей давай, не ной! — рявкнул Шрамированный, опуская свое бревно рядом.
Работа закипела. Деревянные обухи мерно ухали, перемалывая глину. Хруст стоял такой, будто великаны жевали кости. Облако рыжей пыли повисло над землянкой, толстым слоем оседая на потных лицах и бородах.
Спесивая «белая кость» стремительно превращалась в чумазых, рыжих истуканов. Они злились, плевались, ворчали, но били. Никто не хотел умирать на княжеских копьях.
— Бабье дело, мать его… — сипел Лыко, с размаху обрушивая киян. — Посуду толочь. Скажи кому — на смех поднимут.
— Зато башка на плечах останется, — огрызнулся кто-то из его товарищей из пыльного облака. — А кто засмеётся — тому этот горшок прямо в пасть и засунешь.
— Оружие вы куете, Лыко, а не бабьим делом маетесь, — бросил я, шагнув ближе к пыльному облаку.
Кияны на мгновение замерли. Чумазые мужики исподлобья уставились на меня.
— Когда громовая земля внутри полыхнет, этот горшок лопнет, — не повышая голоса, но веско продолжил я. — И каждый острый черепок, каждую крошку, что вы сейчас толчете, швырнет во все стороны не хуже стрелы. Мясо до костей высечет. Сами видели, что от лодки осталось, так там крынка обычная была толщиной всего ничего. Так что бейте злее, мужики. Вы сейчас княжьим людям смерть месите.
Лыко переглянулся с товарищами, стер грязным рукавом пот со лба, оскалился и перехватил рукоять поудобнее.
— Слыхали Кормчего? — рявкнул он. — А ну, навались! В пыль стереть!
Деревянные обухи с удвоенной яростью обрушились на глину.
Я стоял рядом с Пахомом и следил за помолом. Гончар то и дело запускал руку в рыжую кучу, растирал крошку между пальцами, хмурился.
— Крупно еще, — выносил он приговор. — Вон те острые куски в тесте мешаться будут, руки в кровь издерут.
— Слыхали⁈ — кричал я сквозь пыль. — Мельче бей! Чтоб как крупа была!
К закату солнце стало красным от висящей в воздухе пыли. Дерюга была полна. У нас набралось три ведра мелкой, шершавой крошки. Дружинники Волка побросали дубины, тяжело дыша и растирая гудящие поясницы.
Пахом не стал ждать. Он высыпал жженую крупку в большое деревянное корыто, навалил туда же сырой глины и щедро плеснул речной воды. Затем бросил туда две огромные охапки мелко посеченной соломы и полез в корыто по локоть.
Месил он с натужным кряхтением, выворачивая неподатливую массу. Его узловатые пальцы ломали глиняное тесто, выдавливая лишний воздух, вминая жесткую крошку и солому в серую жижу. Я помогал по мере сил, ну и Лыко взялся. Втроём дело споро пошло.
Наконец, Пахом с выдохом вырвал руки из корыта и обтер их о дерюгу.
— Готово дело, — сипло сказал старик. — Лютое месиво вышло. Жирное, но колом стоит.
Он сел за свой круг, бросил на него ком и толкнул ногой маховик.
Грубая, усеянная соломой глина ложилась под пальцы неохотно, сопротивляясь. Это была уже не та покорная смесь, к которой привык мастер. Медленно, с натугой, на круге начал вырастать толстостенный, пузатый горшок с узким, коротким горлом.
Первый. За ним второй.
К тому моменту, когда над рекой сгустилась ночная темень, перед землянкой на досках стояло восемь сырых кувшинов, с торчащими во все стороны желтыми соломинами. Выглядели они паршиво, но когда я осторожно обхватил один из них ладонями, он оказался удивительно крепким. Стенки не «дышали» и не проминались под пальцами, как у обычной сырой лепки. Шамот держал форму.
Пахом вытер пот со лба, оставляя грязную полосу, и с затаенной тревогой посмотрел на меня.
— Вылепил, Кормчий. Теперь в печь?
— В печь, Пахом, — ответил я. — Разжигай горн.
Деревня постепенно затихала. Женщины загнали мелюзгу по избам, мужики разбрелись кто куда — одни завалились спать, отдав все силы тяжелому дню, другие пошли сменять дозорных, третьи цедили остатки браги у тлеющих костров. От реки тянуло стылой сыростью, где-то в лесу монотонно ухала неясыть, а цепные псы время от времени взбрёхивали в темноту.
И только у землянки Пахома яростно ревел огонь.
Гончарный горн был старым, сложенным из дикого камня и щедро обмазанным глиной. С низким жерлом и короткой трубой. Пахом раскочегарил его, и теперь внутри горело ровное пламя. Жар от него обжигал даже с пяти шагов, мгновенно высушивая губы и стягивая кожу на лице.
Восемь сырых горшков стояли на доске у самого зева печи. Пахом смотрел на них так, как смотрят на собственных детей, которых своими же руками отдают на плаху.
— Не по ремеслу это, Кормчий, — прохрипел он, не сводя глаз с огня. — Всю жизнь я горшки сушил перед обжигом. Батя мой так делал, и дед его учил. А тут — сырую землю прямо в пекло. Сердце кровью обливается.
— Понимаю, Пахом, — я положил ладонь на его плечо. — Но другого пути нет. Если твое месиво сработает — мы успеем наделать припасов к сроку. Если нет…
Я не договорил. Если нет — вся задумка пойдет прахом, и против княжеского флота мы выйдем с голыми руками.
В круг света шагнул Бурилом. Атаман встал у самого жара и молча уставился в ревущее пламя. Чуть позади него маячил Волк. Десятник застыл на границе света и тени, и отблески огня плясали в его глазах.
— Ну, Пахом, — Атаман коротко кивнул на доску с нашими поделками. — Твое время. Чего тянуть.