Тимо Вихавайнен – Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии (страница 43)

Напрасно говорить, что рисуемый Холландером сценарий осуществляется и в Финляндии. В нашем обществе пока была только такая небольшая группа, которая с удовлетворением подчеркивает, что она неспособна отвечать за свои деяния. Женщины у нас не особо желают принимать на себя эту роль, хотя она им предлагается. Отряд иммигрантов, однако, растет быстро, а гомосексуалисты, садомазохисты и прочие соответствующие меньшинства уже выбрались на свет. Помимо них наши интеллектуалы всегда могли наказывать мейнстрим финского общества за то, что он неправильно относится к русским. До войн упрек касался того, что обыватель не умел ненавидеть соседа достаточно как заклятого врага, как это тогда предполагало новое и модное учение юных радикалов. Для этого тогда за границей имелась своя параллель — особенно Горький в 1930-е гг. выступал в качестве придворного певца Сталина и проповедовал блаженство и величие непримиримой классовой ненависти.

С 1960-х гг., однако, ветер переменился, и новое поколение молодежи заметило, что предшественники относились к огромному восточному соседу совершенно не так, как следовало бы.

Как интеллигенция сейчас осознала, Финляндия не была жертвой России, но Россия была и будет жертвой Финляндии — сейчас и всегда. Сейчас и всегда. Уже в 1960-е гг. Вильям Васильевич Похлебкин своей ура-патриотической книгой «Финляндия как враг и как друг» заслужил большую признательность и едва ли критику. Несмотря на невероятную неправдоподобность этой книги, ее основной идеей было то, как иронически подытожил Осмо Юссила, что у России всегда были дружественные намерения в отношении Финляндии, но непонимание последней выхолостило благородные намерения и привело к трагическим последствиям.

В «тайстоизме» молодых коммунистов 1970-х гг. «понимание» России достигло вершин абсурда, и пропагандируемый Отто Вилле Куусиненом лозунг, согласно которому «безоговорочное» отношение к Советскому Союзу было необходимым качеством каждого истинного коммуниста, цитировался как откровение, им восхищались как величайшим интеллектуальным подвигом. Нетрудно заметить, что ключевым являлось психологически важное требование отказаться от критического мышления. Термин «антифинскость» (как параллель термину «антиамериканизм») в связи с нашим молодежным радикализмом обычно не употреблялся, но фактически речь именно об этом. Флагеллантизм, насмешки над собственной страной и ее историей и нападки на нее — сравнимое с антиамериканизмом явление. Не удивительно, т. к. образец в годы нового левачества — 1960-е — был получен именно оттуда. У нас никто не решился бы тогда сам сжигать военный билет, если бы не было американского образца. Вся абсурдность этого явления поражает еще спустя десятилетия. В Америке сжигание военных билетов было связано с Вьетнамской войной. А наших войск во Вьетнаме не было.

После самых буйных лет флагеллантизм в Финляндии до некоторой степени ослаб, по крайней мере, в отношении истории нашей страны. Наши последние войны, правда, не провозглашаются ныне преступными. То, что имеется lunatic fringe, который так поступает, не сказывается на общей ситуации.

Вообще, интеллигенция — не народ. Похоже, что довольно большая группа финнов, правда, уже в основном пенсионеры, считает, что финны всегда были жертвой в общей истории Финляндии и России. У этой группы получают поддержку те, кто выступает за возвращение Карелии, но которая, пожалуй, скоро покинет нас по естественным причинам.

В России у мысли о русском человеке как о великом страдальце — давние и древние традиции. Помимо того, что православная вера отводит страданию центральное место, возводя Пасху в ранг главного церковного праздника, российская интеллигенция также всегда считалась первой страдалицей за народ, и этот ее моральный долг был императивом для новых поколений интеллигенции.

Антисоветизм понимался в свое время в Советском Союзе как политическое движение, у которого имелась социальная подоплека. В каждой капиталистической стране объективно имелись как просоветские, так и антисоветские силы. Первые были прогрессивными и связанными с поднимающимися трудящимися классами, вторые — реакционными. После крушения Советского Союза антисоветизм нашел свое место в салонах и в самой России. Антикоммунизм мог быть, впрочем, и истинной русофилией. Коммунизм винили именно в уничтожении русского духа и русских традиций. Так, например, делал Станислав Говорухин в своем известном документальном фильме «Так жить нельзя!»

Но крах коммунизма не породил большего общего братства народов, чем коммунизм. Пропасть между народом и властью отнюдь не уменьшилась, но явно стала значительно глубже, т. к. бывший высший класс захватил большую часть национального достояния и сделал ее своей собственностью. У большинства российского народа не было причин для восторга, он страдал.

В качестве причины страдания в России традиционно называлось помимо заключенного в человека зла самодержавие и крепостное право или его остатки. Лишь второстепенное значение имели проповедовавшиеся разными базарными крикунами причины, таившиеся в среде таких меньшинств как евреи или же в тайных мировых союзах, о чем твердили черносотенцы сотню лет тому назад и твердят сейчас их собратья по духу.

В советское время, разумеется, говорилось о завершении мировой истории международного империализма, стоящего на пути советской власти, в силу чего в «Стране Советов» следовало иметь самую большую в мире армию и оказывать помощь всем прогрессивным силам в мире, которые могут быть союзниками в этой гигантской борьбе Гога и Магога. Наличие империализма делает необходимым само государство, этот инструмент насилия. В другом случае оно стало бы отмирать как ненужное, т. к. коммунистический человек смог бы сам управлять собой.

В посткоммунистическое время эти басни уже не имеют широкого хождения. Для правящего класса неприятно, когда ему колют глаза досадными делами, что вообще считается уместным в отношении ответственных политиков в других странах. Иностранных козлов отпущения можно всегда показать, и их находят, например, в лице бывших стран Восточного блока, государств Балтии, а также США, — все подходят на эту роль. Для них всех сложно подыскать общее наименование, но, кажется, таковое все же прорисовывается. Речь идет о так называемой русофобии, иррациональном страхе и ненависти, которые обращены именно на русское, по какой причине — знает только Создатель. Во всяком случае, российские власти сейчас, кажется, широко эксплуатируют это представление, которое, видимо, во многом замещает прежний антикоммунизм.

Жертвенность, как уже говорилось, в России ценится издавна, и у многих русских есть основания ощущать себя жертвами. Интеллигенты старого поколения, напротив, ощущают себя привилегированными, они были кающимися людьми, желающими оплатить свой долг народу. Такое настроение, как представляется, полностью отсутствует у нынешних российских высших классов общества. Пожалуй, это связано с тем, что каждый из них одинаково испытывал угнетение коммунистического общества и, следовательно, не в ответе за народные страдания.

Но как долго будет сохраняться такая ситуация? Социальное неравенство в России более остро, чем в других развитых западных странах. Рождается поколение, которое способно видеть, что благосостояние высших слоев получено за счет народа, не заработано, а разделение получаемых за счет экспорта национальной собственности средств — неправильно. Как долго добрая совесть высшего или даже нового среднего класса позволит ему щеголять кичливыми тратами перед бедняками? Как долго сами бедняки будут это терпеть? Есть ли у них альтернатива?

Отличает ли национальный характер Россию от Запада?

Связь России и «Европы» сложна. Связь Финляндии и России по-своему есть отражение этой связи. Однако Финляндия во многих отношениях представляет особый случай.

Что, в конце концов, представляет собой так часто упоминаемая в этой книге «китайская стена», отделяющая финнов и русских друг от друга? Часто утверждается, что Россия XIX столетия была во многих отношениях более «европейской», чем Финляндия. Именно в Петербурге опережали Финляндию в следовании новейшим европейским течениям, и во всем своем космополитизме метрополия на Неве была более открытой и более развитой, чем провинциальная Финляндия. Однако заключается ли вопрос только в своего рода обособленности маленького народа, отодвинувшегося в сторону от огромного и пугающего мира? Было ли это девичьей опасливостью, иррациональной и отсталой, хуже того, спесью, которая основывалась на неведении?

Что греха таить, такие качества можно найти в культуре Финляндии времен автономии, по крайней мере, при желании. Схожим было также объяснение российских патриотов, и у них имелось для этого основание. В мире довольно обычно, когда твой враг считает твои добродетели сомнительными. Наше собственное отношение к российской культуре было, однако, зеркальным отражением их отношения к нам. Еще со времен Ивана Грозного на Западе и, в том числе, в Швеции порицали чванство русских, основанное на их незнании западноевропейских реалий.

Различие России и «Европы» объясняется в сотнях, если не в тысячах сочинений. В последнее десятилетие их было опубликовано больше, чем когда-либо. Но перечисления важных клише об исторически обусловленной особенности, о том, что Россия осталась вне процесса эпохи Возрождения, Реформации и даже Просвещения, в конце концов, не всегда достаточно для современного исследователя. Необходимо всегда учитывать также православную веру, российскую природу и ландшафт, огромные расстояния, политические и общественные традиции... но любопытствующий все еще остается неудовлетворенным. Необходимо не только объяснение того, как возникло различие между Россией и Западом, но также показ того, где скрывается, в конце концов, главная причина этого различия. Самуэль Хантингтон помещал Россию и пару других стран в собственное место, отдельно от западных стран по той главной причине или, по крайней мере, признаку, что в них исповедовалось православие. Значение веры для национальной традиции, определенно, в России было исключительно важным, как и в тех странах, в которых она поддерживала национальную идентичность в годы турецкого владычества. Ныне веры, однако, в России осталось не больше, чем на Западе. Значение веры, следовательно, уже не может прямо отделять Россию от Запада. Так граница уничтожена?