Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 9)

У Сталина и его ближайшего окружения было достаточно оснований понять, что большая часть официальной шумихи была двурушнической. Недовольство могли иногда выражать и публично, но в мире печатного слова критика была направлена на индивидуумов, то есть — как сказал Осмо Юссила — там государство критиковало народ. Эта традиция сохранялась вплоть до перестройки.

Критично настроенный наблюдатель смог бы, конечно, понять, что то эйфорическое мнение, которое страна социализма составила о себе в конце 1930-х гг., не могло соответствовать действительности, но в кругах западной интеллигенции популярной была не столько критика сталинизма, сколько хвала Великого и Мощного Тоталитаризма.

Что же касается значения и привлекательности сталинизма для отдельных личностей, то здесь имели силу те психологические закономерности, являвшиеся основой тоталитаризма которые так достойно изучались X. Арендтом, Э. Фроммом, Т. Андором и другими. Стремление быть частью чего-то большего совершенно естественно для человека и, по мнению психолога Фромма, диктуется его метафизическими потребностями и его экзистенциальным одиночеством. Вероятно, тоталитаризм всегда привлекал в большей степени определенный тип личностей, которые были в каких-то обществах и на определенных исторических этапах развития более распространенными, чем в других. С точки зрения психологии развития, их можно было бы назвать инфантильными. Неспособность стоять на своих ногах привела к попытке искать спасения от собственной ограниченности и бренности в великом и сильном, вечном и правильном.

Одной из характерных черт инфантильности является присущее всем тоталитарным течениям подчеркивание героизма. Инфантильная вера в то, что путем чрезвычайных усилий и гекатомбных жертв можно очень быстро решить даже самые большие проблемы — надо только сделать все возможное и не отступать ни перед какими трудностями, — эта вера своей радикальной простотой всегда привлекала особенно молодежь. В то же время это может быть признаком склонности к примитивным реакциям: если проблема не решается рациональным путем, считают, что она может сдаться перед нарциссистской яростью.

Подогретая тоталитаризмом часть финского народа в 1918 г. выступила против демократически избранного парламента, пытаясь вооруженным путем исправить недостатки демократии. Эта инфантильная коллективная примитивная реакция была подавлена таким же примитивным путем насилия, но демократическая система сохранилась. Во время событий в Мянтсяля⁶ в 1932 г. система была настолько сильна, что возможности восстания были абсолютно ничтожными с самого начала.

Когда после русской революции сменилось два поколения, можно было наконец в 1980-х гг. утверждать во всем мире, что основная идея большевизма, а вместе с ним и сталинизма и вытекающего из него «реального социализма», была неверной. Человечество невозможно было исправить, ликвидировав эксплуататорские классы, очистив «нечистых» и вообще борясь против любых отклонений, какой бы жестокой эта борьба ни была. Для «освобождения рабочего класса» намного больше было сделано совершенно обычным каждодневным трудом, развитием технологии и изданием законов.

Но тем не менее на личностном уровне основа тоталитаризма, мысль о том, что человек может слиться с чем-то большим и достойным, что общество было бы «единым существом», как выразился в свое время Пентти Саарикоски, невероятно в этом столетии привлекала массы и продолжает привлекать и до сих пор. Правда, можно все же сказать, что финны вряд ли сильно подвержены этому после 1918 г., который, может быть, кое-чему их научил.

По известным причинам, которые, по счастью, во многом могли быть результатом случайностей, Финляндия избежала массового тоталитаризма. В конце концов, лишь незначительная часть финнов маршировала по праздникам под портретами и знаменами и преклонялась перед московской «генеральной линией». И даже это она, живя в свободном государстве, могла делать добровольно или не делать вообще. Но все же судьба забросила несколько тысяч родившихся и выросших в Финляндии в качестве подопытных кроликов в лабораторию тоталитаризма, и благодаря им у нас есть возможность изучать то, что стало с финнами в той среде. Теперь, когда архивы открылись, мы знаем очень много о том, каким был на деле финский сталинизм в настоящем тоталитарном окружении.

ФИННЫ, РЮССЯ И БОЛЬШЕВИКИ

В 1920-х гг. радикальное студенчество извергало свой священный гнев на «рюсся» ⁷. Их считали абсолютно бесчеловечными и обвиняли во всех несчастьях Финляндии.

С точки зрения постороннего наблюдателя, это казалось абсурдным. За последние полтора десятилетия Россия действительно пыталась крепче привязать Финляндию к метрополии, но без заметного успеха. Великое княжество и метрополия оставались все же довольно изолированными друг от друга, несмотря на то что перед первой мировой войной наметился наконец успех тенденции унификации и окончательная ассимиляция Финляндии с Россией была совершенно реальным и, по сути, единственно вероятным сценарием.

В то время, когда Финляндия находилась в составе империи, русские никогда не прибегали к массовому террору в отношении финнов. Правда, финнов высылали из страны, сажали в тюрьмы, но смертный приговор выносился лишь несколько раз в военное время егерям ⁸, которые в действительности официально были предателями, оказывавшими военную поддержку врагу. Кровавый террор в отношениях между этими народами на самом деле имел место, но только со стороны финнов весной 1918 г., когда было убито по крайней мере около сотни русских лишь по той единственной причине, что они были русскими.

Таким образом, нельзя объяснять все тем, что русофобия 1920-х гг. была следствием того, что русские сделали с финнами в 1918 г. Скорее это было следствием того, что финны сделали с русскими, — и можно даже утверждать, что в особенности это было следствием того, что они сделали со своими, которых считали и хотели считать пособниками большевистской России.

Когда Сталин в качестве представителя большевиков осенью 1917 г. предлагал финнам «честный союз» с Советской Россией, для белой Финляндии он олицетворял все то русское, против чего будет направлена вся радикальная русофобия 1920-х гг.

Как отмечают более поздние исследования (в частности, диссертация Оути Каремаа), русофобия среди финской буржуазии неожиданно стала резко расти с осени 1917 г.

Еще весной 1917 г. вся Финляндия вместе с демократической Россией радовалась свержению царизма. Конец деспотизма поднял волну дружеского расположения к русским, потому что как командующий Балтийским флотом, наполовину финн, адмирал Максимов, так и лидер временного правительства Александр Керенский пользовались большой популярностью и сами с воодушевлением говорили о дружбе двух народов.

Правда, законопослушные финны были сильно обеспокоены тем, что уже во время Февральской революции недисциплинированные матросы расстреляли в Хельсинки десятки своих офицеров и даже охотились за ними по всему городу.

Однако все это было лишь кратковременными конъюнктурными колебаниями.

Патриотическая эйфория 1917 г. не могла надолго объединить финнов. Летом, когда Временное правительство, казалось, испытывало внутренние противоречия, социал-демократы, бывшие парламентским большинством, решили осуществить государственный переворот и вместе с буржуазными сторонниками независимости приняли закон о власти, передававший полномочия свергнутого царя парламенту Финляндии. Шаг был рискованным, и было вполне закономерно, что вскоре вставшее на ноги Временное правительство отказалось ратифицировать этот закон и вместо этого приказало распустить парламент. А поскольку армия тогда еще подчинялось Временному правительству, социал-демократы оказались перед альтернативой-либо подчиниться этому решению и пойти на новые выборы либо отказаться признавать власть Временного правительства и выборы, что было чрезвычайно опасно для всей нации, но возможно, очень почетно.

Они сделали и то, и другое. Вначале они пытались продолжать заседания парламента, но, после того, как армия помешала этому, они пошли на новые выборы, на которых потеряли свое большинство, а в результате также и желание подчиняться парламентскому большинству. Эти выборы все же представили финский народ лучше, чем выборы 1916 г., на которых социал-демократы получили большинство в 103 места. К тому же активность избирателей на этих выборах была выше.

Судьбу закона о власти можно считать проявлением русского деспотизма по отношению к Финляндии, но, принимая во внимание военную ситуацию, реакцию Временного правительства можно признать очень умеренной. Вместо того чтобы прибегнуть к репрессиям в Финляндии, были лишь назначены новые выборы и было объяснено, что право решения подобных вопросов принадлежит демократическим путем избираемому Российскому законодательному собранию, заседание которого состоится в скором времени. Та демократическая Россия, которую представляло Временное правительство, действительно не была деспотичной, но такой она оставалась недолго.

Дело было в том, что русская армия, которая начиная с весны подвергалась «демократизации», представляла собой смесь из политизированных солдатских комитетов и офицеров, боявшихся собственных солдат. Со временем она становилась все менее управляемой и в конце года перестала подчиняться кому бы то ни было, то есть ни офицеры, ни большевики, ни меньшевики, ни эсеры не имели над нею никакой власти.