Тим Яланский – Печальные звёзды, счастливые звёзды (страница 42)
— А я вот шарфик Дениске вяжу, — Степанида нарушила робкую тишину. Она показала перекошенное полотно голубого цвета, на котором плясали петли разной величины.
Настины глаза увлажнились:
— Не знала, что ты вяжешь.
— Лидия Прохоровна — выписалась с утра — милейший человек, подарила шерсть и спицы, — мать подняла будущий шарфик к свету, любуясь нестройными рядами. — Обещала завтра навестить, принести красных ниток.
Степанида махнула рукой, призывая Настю подвинуться ближе. Дочь осторожно пересела на кровать и наклонилась к матери.
— Хочу коньки вывязать, — шепнула Степанида и приложила палец к губам, — только Дениске не говори.
Слёзы стекали по Настиным щекам, капая на халат. Она дотронулась до маминой руки, погладила и сжала её:
— Мама, я…
Степанида покачала головой и потянулась к дочери. Она прислонилась к плечу, а Настя обняла её свободной рукой. Они сидели, прижавшись друг к другу, и делились слезами.
— Мам, я беременна, — икнула Настя, когда глаза высохли. — Вчера узнала.
Степанида мечтательно прищурилась:
— Теперь не до сверхурочных будет.
Настя улыбнулась и поставила пакет с подарками к банке с розами:
— Цветы от Бусманова?
Степанида мотнула головой и скривилась:
— Отправила его в чёрный список обратно.
— Крутой дедушка? — гадала Настя.
Степанида просияла:
— Пожалуй, можно и на коньках погонять.
Шурша бахилами, вернулся Дениска и присел на соседнюю койку:
— Ну что, дамочки, разобрались?
— Только один вопрос, — Настя задумчиво посмотрела на мать. — Чем тебя так обидел Бусманов?
Дениска зажал уши руками, не слишком плотно. Степанида раскраснелась и отвернулась к окну:
— Он назвал меня пенсионеркой!
У Насти приподнялись брови, на лбу заплясала морщинка:
— Но ты же и есть пенсионерка?
Степанида прикусила губу, её лицо задрожало. Она рассмеялась, прижимая шов:
— Но тогда до пенсии оставалась целая неделя!
Елена Румянцева
Пальмовая ёлка
Когда понеслась побудка, Иван отжимался на балконе.
В их заведении побудка выглядела так — настежь распахивается дверь, громкий хлопок ладонью по выключателю верхнего света и зычный крик: «Подъём!». Со следующей комнатой повторяется всё то же самое, и так двадцать раз — десять по одной стороне коридора и десять по другой. Проще через громкую связь на весь этаж сыграть горном «Зарю», но, возможно, персоналу нравился сам процесс.
В тёмной духоте комнат заворочалось, заперхало, закряхтело. Гулко стукнуло в стену неловким локтем. В ванной грянул водопад спускаемой соседом воды. По коридору зашаркало многоножно в сторону процедурной. Загремели увозимые из комнат капельницы. Свистнул линолеум под колесами сидячей каталки. Грохнули двери лифта, и потянуло запахом какао и каши — на «ходячий платный» этаж привезли завтрак. Иван пошел в душ.
Отгремело в процедурной лихое гусарское: «Эх, Леночка, кабы не мои лишние пятьдесят!». Отшипело свистящее: «Извиняюсь, конечно, Лия Изральевна, но я на всех девочек занимала! Сейчас наша палата на кровь идёт…»
Анализы благополучно сданы, и вся богадельня потянулась на завтрак в столовку. Место общей кормёжки персонал дипломатично называл «кафе», но местные обитатели упорствовали в привычном. В «третьей половине жизни» переучивать значение слов уже не имеет смысла, знаете ли.
Иван Сергеевич намазал булочку маслом и зачерпнул из банки яблочный джем. В кружку с какао свалилось из окна холодное зимнее солнце.
— Доброе утро, друзья! — звонко раздалось от двери. Рука Ивана дрогнула, джем сорвался с ножа и плюхнулся на скатерть в красно-белую клетку. Все вздрогнули, разом замолчали и повернули головы — как птенцы в гнезде. Один Михалыч, как обычно, ничего не слышал и продолжал возить ложкой кашу по тарелке. Впрочем, он не среагировал бы, взорви рядом гранату. Роль такой гранаты пару лет назад сыграло то, что сын Михалыча выселил его из дома и сдал в дом престарелых.
Тишина случилась такая, что зачесались уши.
Она была в платье. Не в тренировочных штанах с начёсом, не в байковом халате с оттянутым карманом, из которого торчит несвежий носовой платок. А в платье такого насыщенного тёмно-синего цвета, что захотелось его потрогать — казалось, что ткань на ощупь окажется прохладной и шероховатой. И ещё — она улыбалась! Давненько не видал Иван Сергеевич женщин старше шестидесяти без уныло опущенных уголков губ и депрессивных надломов от носа ко рту.
В гробовой тишине он встал, и стул мерзко скрипнул по кафельной плитке.
— Идите сюда, — громко позвал Иван. — Здесь свободное место.
И отодвинул для неё стул.
О соседе по столу, приятеле Мишке-Творожке, у которого «расшалились» колени, и тот остался завтракать в палате, Иван даже не вспомнил.
Она шла к нему, провожаемая напряжённым вниманием, как светом прожекторов. Это напоминало проход ледокола — льды, конечно, расступались, но царапались ощутимо.
Завтракающие очнулись и деятельно заговорили о ерунде. В помещении загудело, как на вокзальном перроне.
— Должно быть, я сделала что-то не так? — тихо спросила новенькая, присев и наклонившись через стол. Седой волнистый локон выбился из высокой причёски и упруго качнулся, оттеняя висок. К платью на её груди было пристёгнуто дамское украшение, каких теперь не носят — оправленный в золото чёрный овал с нежным женским профилем. Солнце отрикошетило от золотого ободка, и Иван невольно зажмурился. — Здесь не принято желать друг другу доброго утра?
Её глаза сияли, как полупрозрачные голубые льдинки в проточной воде, и морщинки разбегались лучиками к вискам от осторожной и внимательной улыбки.
— Вам просто завидуют, — важно поведал Иван Сергеевич. — Во-первых, я завидный жених. Во-вторых, у меня единственного столик у окна, а из окна вид на парк. И, в-третьих, вы тут, как синичка среди воробьёв. Не удивительно…
Изрекши это, он почувствовал себя идиотом. Она коснулась его руки кончиками пальцев и захохотала, запрокинув голову. Иван открыл рот и остолбенел — сам не зная от чего больше — от её прикосновения или от безудержного легкомысленного смеха на всю столовку.
Новенькую звали Мария. Маша. Машенька.
Иван ловил себя на том, что знает эту женщину давно. Может быть, всю жизнь. И сейчас только вспоминал, узнавая заново. Походкой она напоминала первую жену, не дождавшуюся его докторской и уехавшую из страны ещё до перестройки. Опускала взгляд, раздумывая или подбирая слова, как вторая жена, Дашенька, которую он пережил вот уже на двенадцать лет. Наклоняла голову к плечу точно, как та светленькая аспирантка… как же её… ещё носила такие штуки с высоким воротом без рукавов, и тонкая чёрная ткань туго обтягивала грудь. Кстати, о фигуре… У Маши она была, и даже возраст не смог с этим ничего поделать.
Неповторимым, особенным, только Машиным, был её смех.
Мишка-Творожок был в комнате один, когда они зашли его проведать. Соседи уже ушли на лечебную физкультуру и процедуры. При виде гостей он вскочил с постели, забыв про капельницу, пижаму и больные колени. Схватил Машину руку в свои лапки, наклонился и поцеловал с ухватками бывалого ловеласа. Лёгкая прядка, призванная прикрывать обширную лысину, слетела пёрышком ему на ухо. Мишка втягивал живот, распрямлял плечи, взмахом головы отбрасывал прядку и нёс околесицу. Новенькая смеялась, отпихивала его проворные руки и стреляла глазами.
— Ты с коленями-то осторожнее, — мрачно посоветовал Иван Сергеевич, у которого испортилось настроение. — Вроде бы лежать должен, а не скакать козлом с капельницей наперевес.
Творожок глянул орлом, подтянул полосатые штаны и сдул с носа падающие остатки волос. Ивану надоело.
— Идём, пока этот клоун себе воздух в вену не загнал, — он вытолкнул Машу в коридор, не обращая внимания на гримасы приятеля за её спиной. — Дон Жуан пижамный.
На пороге его комнаты Маша остановилась, оглядываясь с интересом.
— Ого, как ты здесь всё устроил! Не верится, что такое возможно в… — она не договорила и пошла вдоль полок, ведя пальцем по корешкам книг. — Кем ты был в той жизни? До пенсии? Океанологом?
— Адвокатом, — неохотно признался Иван Сергеевич. — Довольно успешным. До сих пор приезжают коллеги посоветоваться, если случай интересный. Бывает, зовут читать лекции. Соглашаюсь, это вносит разнообразие. Платное пребывание в нашем заведении даёт некоторые льготы. Одноместных палат мало, и одна из них моя. Притащил свою мебель и часть книг. Основная библиотека осталась в квартире. Книги про океаны, тайны и затонувшие корабли — это не случившаяся любовь. В молодости мечтал найти сокровище, даже приглядел парочку мест. Но всё не до того было, бизнес, работа, семья. А потом… Мечта осталась, а желания уже нет.