Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 9)

Они вышли из больницы. Дождь почти кончился, только мелкая морось висела в воздухе. Иван Павлович остановился на крыльце, посмотрел в сторону Волги, невидимой за домами.

«Что ты видел, Егор Кузьмич? Кто пришёл к тебе в последнюю ночь?»

Они нашли деда Матвея не сразу. Пришлось спрашивать у торговок на базаре, у извозчика, у мальчишек, бегающих по лужам. Наконец какой-то парень в телогрейке махнул рукой в сторону реки:

— Дед Матвей? А вон там, за оврагом он. Раколовку еще с вечера поставил. Проверяет. Избушка там у него, на отшибе, своячницы, там он.

Избушка и вправду стояла на отшибе — маленькая, покосившаяся, с забитым досками окном и покривившейся трубой. У крыльца сохли сети, валялись вёсла, пахло рыбой и тиной. За покосившимся плетнём бродила тощая корова — облезлая, с печальными глазами, и тяжело, надсадно крухала.

Дед Матвей сидел на крыльце и смолил лодку — длинную, узкую, с высокими бортами, явно видавшую виды, но крепкую. Сам он был под стать лодке: старый, высохший, как коряга, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, выцветшими до белесой голубизны, но цепкими, зоркими. Руки у него были узловатые, в чёрных трещинах, но двигались уверенно, привычно.

— Здорово, дед, — поздоровался Березин, подходя. — Не узнаёшь? Я доктор Березин, из городской. К тебе вот с делом.

Старик поднял голову, прищурился. Глаза его скользнули по Березину, потом по Петрову, задержались на столичном пальто, на портфеле.

— Доктор? — голос у него был скрипучий, как несмазанное колесо. — Чего надо?

— Перевезти нас на ту сторону, дед. В Бобровку. Дело срочное, важное. Люди там… ну, сам понимаешь.

Старик отложил смолу, вытер руки о ветошь. Сплюнул под ноги.

— Ты, Николаич, сдурел, что ли? — сказал он беззлобно. — Волгу видел? Али ослеп? Переправа вон, вся в щепки. А я на лодке повезу? Сам утопну и вас утоплю. Не проси.

— Дед, мы заплатим, — вмешался Иван Павлович. — Сколько скажешь.

Старик посмотрел на него с насмешливым интересом.

— Из Москвы, поди? — спросил он. — Видать. У нас тут таких не носят. — Он кивнул на пальто Петрова. — Ты, московский, деньгами не суйся. Мне твои деньги — тьфу. На что они мне? Рыбу ловлю, картошка своя, хлеб меняю. Деньги нынче — бумага.

— Тогда что хочешь? — спросил Иван Павлович, чувствуя, что время уходит.

Старик помолчал, пожевал губами. Потом кивнул в сторону коровы, которая снова зашлась кашлем, сотрясаясь всем телом.

— Доктор, говоришь? Вон Зорька моя хворает. Третью неделю кашляет, исхудала вся. Травой поил, солью поил — не помогает. Вы, доктора, людей лечите. А корову — нет? Она мне как человек. Молоко даёт, без неё мне смерть. Вот вылечи корову — тогда и поговорим.

Иван Павлович опешил.

— Дед, ты чего? Я людей лечу. Я не ветеринар. Я в коровьих болезнях ничего не понимаю.

— А ты погляди, — упёрся старик. — Ты ж учёный. У вас, учёных, всё общее — и человек, и скотина. Одна наука. Погляди, скажи, что с ней. Может, и посоветуешь чего. А не поглядишь — не поеду. Хоть озолоти.

Березин вздохнул, посмотрел на Петрова.

— Иван Павлович, у нас выхода нет. Поглядите. Чем чёрт не шутит — может, и вправду что посоветуете. У скота тоже лёгкие, тоже кашель бывает.

Петров помялся, но понял — старик не шутит. Он подошёл к корове. Та покосилась на него большим влажным глазом, но не отшатнулась. Дышала тяжело, с хрипом, из ноздрей тянуло слизью.

— Вот ведь! Узнает кто — на смех поднимут! Дед, открой хоть рот ей.

Старик ловко, привычным движением, разжал корове челюсти. Иван Павлович заглянул в глотку — гортань красная, отёчная, налёт беловатый. Язык обложен. Он приложил ухо к боку коровы, послушал дыхание. Хрипы, влажные, тяжёлые.

— Бронхит, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Запущенный. И, кажется, воспаление лёгких начинается.

— Лечить-то как? — спросил старик.

— Горчичники, — ответил Иван Павлович, лихорадочно соображая. — Если есть горчица — на грудь, на бока, примотать тряпкой. Тепло. И питьё тёплое, с мёдом, если есть. И ещё… — Он вспомнил старые земские рецепты. — Скипидар с нутряным салом, растереть грудь. И в сарае тепло, чтобы сквозняков не было. Соломы ей сухой подстели.

Старик слушал внимательно, кивал.

— Горчица есть. Мёд тоже. Сало найду. А скипидар?

— В аптеке купите. Я скажу, отпустят. — Петров достал блокнот, быстро написал записку. — Дадите аптекарю, он отпустит. И, дед… — он помялся, — если не поможет — режьте. Поздно будет.

Старик взял записку, долго смотрел на неё, шевеля губами. Потом спрятал за пазуху.

— Ладно, — сказал он. — Уважил, московский. Хоть и не ветеринар, а дело говоришь. Поехали.

Он поднялся, кряхтя, поправил рваный зипун, взял вёсла.

Спустились к реке.

Волга вздулась, разбухла, вышла из берегов. Вода, мутная, глинисто-жёлтая, неслась с бешеной скоростью, крутя воронки, таща коряги, доски, целые деревья с корнями. Там, где ещё вчера была переправа, теперь торчали лишь обломки — жалкие щепки, застрявшие в прибрежных кустах.

А в сотне метров от берега, прямо на стрежне, торчала коряга. Огромная, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на скрюченные пальцы. Она возвышалась над водой метра на два, и вода с ревом обтекала её, вскипая белыми бурунами.

— Вон она, — сказал старик, кивая на корягу. — Из-за неё всё. Поднялась вода, вымыла корягу со дна. А она, проклятая, как раз на стрежне и встала. Ночью паром на неё и напоролся. Как ножом брюхо вспороло. Хорошо, людей не было, порожняком шёл. А могло бы…

Он покачал головой, сплюнул в воду.

— Теперь, пока не уйдёт вода, не уберёшь. А вода, сама видишь, прёт. Третью неделю дожди. Ещё поднимется — и корягу ту выше поднимет, и лодку мою как щепку перевернёт.

Иван Павлович смотрел на реку. Водяная громада неслась мимо с угрожающей мощью. Волны, даже у берега, были высокие, злые. Лодка старика, хоть и крепкая на вид, казалась теперь игрушечной перед этой стихией.

— И что, дед, доплывем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Старик хмыкнул.

— А ты уж передумал, московский? — в глазах его мелькнула насмешка. — Не бойсь, не впервой. Я тут сорок лет рыбачу, всякое бывало. Только уговор: сядете на дно, вёсла не трогать, не дёргаться, не орать. Я сам. А если что — Богу молитесь, да покрепче держитесь.

Он столкнул лодку в воду, ловко запрыгнул сам, взял вёсла.

— Садитесь, господа хорошие. Да смотрите — не улыбайтесь, как те покойники. А то не ровён час — и вправду на тот свет раньше времени уйдём.

Петров и Березин переглянулись. Шутка старика, сказанная беззлобно, прозвучала зловеще в этом сером свете, над этой ревущей водой.

Они сели в лодку. Лодка качнулась, заскрипела, но старик уверенно взялся за вёсла.

— С Богом, — сказал он и оттолкнулся от берега.

Лодка отчалила. Едва они отошли на несколько метров, как река подхватила утлое судёнышко, рванула, закрутила. Старик Матвей, вцепившись в вёсла, заскрипел зубами и выругался — длинно, затейливо, с такой смачной виртуозностью, что даже в этом аду стало ясно: работает профессионал.

— Сидеть! — рявкнул он, хотя никто и не думал вставать. — Вёсла не хватать! Молчать!

Лодку швырнуло в сторону. Иван Павлович вцепился в борта так, что побелели костяшки. Березин, сидевший на носу, побледнел до синевы и мелко перекрестился свободной рукой, забыв, что он советский врач и в бога не верит.

Мимо проплыла доска — обломок той самой переправы, — крутанулась в водовороте и исчезла. Следом вынырнуло бревно, длинное, мокрое, чёрное, и пронеслось в каком-то полуметре от борта.

— Мать честная! — заорал старик, уворачиваясь. — Куда прёшь, дубина стоеросовая!

Бревно, разумеется, не ответило. Оно устремилось дальше, к коряге-убийце, и с глухим стуком впечаталось в неё, разбрызгивая воду.

Но главное было впереди. Течение несло их прямо на эту корягу. Она росла, приближалась, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на лапы чудовища. Вода вокруг неё кипела, бурлила, вставала белыми гребнями.

— Дед! — крикнул Иван Павлович, не выдержав.

— Вижу! — рявкнул старик. — Не учи учёного! Так надо. Сейчас подойдем ближе, а потом по обводу течения уйдем.

Он налёг на вёсла. Жилы на его шее вздулись, лицо налилось кровью, но лодка слушалась — медленно, тяжело, со скрипом, но слушалась. Они пошли правее, обходя корягу по широкой дуге.

Из воды, прямо перед ними, вынырнула ветка. Длинная, гибкая, мокрая, она хлестнула по борту с такой силой, что лодка заскрипела и накренилась. Вода хлынула через борт — холодная, обжигающая.

— Ёшкин кот! — рявкнул старик, выравнивая лодку. — Чтоб тебя черти драли, лесина проклятая! Чтоб твою мать, чтоб тебя в печку, чтоб тебя на дрова, чтоб тебя…

Ругань полилась затейливым непрерывным потоком.

Вторая ветка ударила с другого борта. Лодка качнулась, черпанула ещё воды. Березин, сидевший на носу, взмахнул руками, едва не вылетев за борт. Иван Павлович рванулся, схватил его за пояс, втянул обратно.

— Держись! — закричал он, перекрывая шум воды.