Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 11)
— Я ничего ей не обещал, — прошептал он вслух, сам не заметив.
— Что? — переспросил Березин.
— Ничего, — отрезал Петров. — Идёмте.
Они прошли ещё немного. Мысли не отпускали.
«Врач всегда обещает. Самой своей профессией обещает. Что будет рядом, пока нужен. Что не бросит, пока не разберётся. Это не клятва, это не слова. Это просто работа. Но без этого она не имеет смысла.»
Он вспомнил Егора на пароме. Его лицо, залитое слезами. Его слова: «Душа болит, господин доктор. Душа». И его мёртвое лицо с улыбкой час назад.
«А если следующий будет кто-то ещё? Если там, в городе, уже есть человек, который завтра не проснётся? А я буду в поезде, смотреть в окно и думать о своих реактивах и делах?»
Он остановился. Березин обернулся.
— Иван Павлович? Что-то случилось?
Петров постоял секунду, глядя на кресты вдалеке. Потом мотнул головой.
— Нет. Всё в порядке. Идёмте.
Он зашагал дальше, и мысли наконец улеглись, сложились в решение. Простое, ясное, единственно возможное.
«Я остаюсь. До конца. Что бы это ни было — болезнь, убийца, проклятое место — я должен понять. Не для отчёта. Не для Семашко. Для неё. Для вдовы. Для Егора. Для всех, кто уже не проснётся.»
Он не обернулся на станцию, которая осталась где-то позади. Он смотрел вперёд, на старое кладбище, где, может быть, ждал ответ.
— Иван Павлович, — окликнул Березин. — А вы ведь могли уехать? Сейчас, с этого берега, пока поезд не ушёл?
Петров усмехнулся.
— Мог.
— И что же остановило?
Петров помолчал. Потом ответил тихо, почти себе:
— Работа.
Березин не понял, но переспрашивать не стал.
Они вышли за околицу. Дорога, если это можно было назвать дорогой, превратилась в размокшую тропинку, вьющуюся между полей, давно не паханных и заросших бурьяном. Слева чернел овраг, на дне которого журчал ручей, справа тянулись жидкие кусты, а впереди, уже совсем близко, виднелись кресты — старые, покосившиеся, чёрные от времени.
Березин шёл молча, но видно было, что его раздирает любопытство. Наконец он не выдержал:
— Иван Павлович, простите за вопрос… вы ведь человек учёный, из Москвы, с самим Семашко работаете. Неужели вы и вправду думаете, что столяра нашего могло… ну, это самое… суеверие сгубить? Что он на кладбище сходил, прикоснулся к чему-то нехорошему и — помер? С улыбочкой?
Петров усмехнулся.
— Суеверие, Николай Иванович, — сказал он, не сбавляя шага, — сгубило не одного человека. И не одну сотню. Люди умирали от страха, от веры в порчу, от того, что им казалось, будто они прокляты. Медицине это известно. Есть даже термин — психогенная смерть. Когда человек так сильно верит в неминуемую гибель, что организм подчиняется.
— Но Егор… он же не производил впечатления человека, который верит в проклятия. Обычный мужик, столяр. Работяга.
— Обычный мужик, у которого умерла жена, — поправил Петров. — Тридцать лет вместе. Дети, внуки. И вдруг — пустота. Знаете, что самое страшное в таком горе? Оно лишает человека защиты. Ту самую броню, которую мы носим каждый день, чтобы не сойти с ума от ужасов жизни. Когда эта броня ломается — человек становится открыт всему. И страху — в первую очередь.
Он помолчал, обходя лужу.
— Но есть и другое объяснение, — добавил он тише. — Более… материальное.
— Какое?
— Споры. Плесень. Грибки. — Петров посмотрел на приближающиеся кресты. — Старое кладбище, заброшенное, сырое. Там, под землёй, за сто лет накопилось много чего. Если вода поднялась, если захоронения подмыло — могли выйти наружу вещи, с которыми живому человеку лучше не встречаться.
Березин побледнел.
— Помню случай… — Иван Павлович невольно улыбнулся. — В сентябре семнадцатого. У нас в Зарном, это под Москвой, размыло реку Темнушку. Старое кладбище, где ещё в прошлом веке хоронили, оказалось под водой. А когда вода сошла — открылись захоронения. И среди них — одно, очень старое, ещё с дореволюционных времён. Там была сибирская язва.
— И что случилось?
— Четыре человека умерли, — жёстко сказал Петров. — Пока разобрались. Местные мужики пошли смотреть, что вода обнажила. Кто-то взял кость на память, кто-то просто потрогал. А через неделю — четверо в гробу. И никакие суеверия тут ни при чём. Чистая бактериология. Ну там конечно история еще так был!
Они подошли к оврагу. Перешли его по шатким мосткам — двум доскам, перекинутым через глинистый обрыв. Березин шёл осторожно, держась за Петрова, и всё косился на тёмную воду внизу.
— И что, — спросил он, когда они выбрались на другой берег, — вы думаете, здесь могло быть то же самое? Что Егор пришёл сюда, вдохнул какие-то споры и…
— Возможно.
Они ступили на кладбищенскую землю. Здесь было сыро, трава росла буйно, но какая-то блёклая, болезненная — высокая, сочная, но без той зелёной яркости, что бывает на живых лугах. Казалось, даже растения здесь пропитаны тлением.
Кресты торчали из земли криво, как сломанные зубы. Некоторые повалились совсем, лежали в траве, поросшие мхом и лишайником. Другие ещё держались, но покосились так, что, казалось, вот-вот рухнут. Надписи на большинстве стёрлись, сгнили, проржавели. Лишь кое-где можно было разобрать полустёртые буквы: «…а Бож…», «…упоко…», «…раба…». Имена и даты канули в небытие.
Березин шёл осторожно, стараясь ступать туда, где земля казалась твёрже. Он то и дело оглядывался, будто ожидал, что из-за крестов кто-то выскочит.
— Жуткое место, — пробормотал он. — Я здесь никогда не был. Даже в детстве, когда мы лазали по всем заброшкам, сюда боялись ходить. Бабки пугали, что тут души некрещёные маются.
— Бабки всегда пугают, — рассеянно ответил Петров, вглядываясь в траву.
Он искал следы. Что-то, что могло бы указать, где именно был Егор. Сосед сказал: «ходил на старое кладбище, цветы носил». Но куда именно? Могила Аннушки была на новом кладбище, при церкви. Зачем же он пришёл сюда?
И тут он увидел их.
В дальнем углу кладбища, почти у самого оврага, где земля заметно понижалась, среди серых, безликих крестов. Чёрное, густое, неестественно яркое на фоне поблёкшей травы пятно.
Чёрные лилии.
Они лежали на одной из могил — огромные, тяжёлые, с бархатистыми лепестками такого глубокого, плотного чёрного цвета, что казалось, они впитали в себя весь мрак этого места. Стебли высокие, прямые, листья тёмно-зелёные, почти чёрные. Цветы смотрели вниз, словно скорбные головы.
— Смотрите! — Березин тоже обратил внимание на цветы. — Помните? Сосед говорил, что Егор выращивал черные лилии? Сказал, что видел его с ними, когда он сюда ходил.
Иван Павлович подошёл ближе. Могила была старая, запущенная, но не такая древняя, как остальные. Памятник — простой деревянный крест, почерневший от времени, но ещё не упавший. Табличка, прибитая к перекладине, проржавела так, что буквы почти не читались. Он наклонился, всмотрелся. Кое-что можно было разобрать: «Ольга… З…» Год смерти стёрся полностью — только рыжий налёт ржавчины на том месте, где когда-то были цифры.
— Ольга, — прочитал Петров вслух. — Фамилии не разобрать. Кто это? Не знаете? Дочь его?
Березин подошёл, покачал головой.
— Нет. Дочери у него такой точно не было. Да и родственников. Без фамилии разве определишь кто это.
Петров опустился на корточки, рассматривая цветы. Они были свежие, совсем недавно срезанные — стебли ещё не успели завянуть, лепестки не осыпались. Кто-то положил их на могилу, прямо на холмик, у самого креста. Аккуратно, бережно, словно к живой.
— Чёрные лилии, — тихо сказал он. — Редкие. Очень редкие.
— Егор положил. Но почему здесь? Кто эта Ольга?
— Хороший вопрос.
Иван Павлович медленно поднялся и огляделся. Взгляд его скользил по земле, по траве, по примятой растительности вокруг могилы. И вдруг он замер.
Следы.
Трава была примята не только перед могилой — там, где стоял Егор. Сбоку, чуть поодаль, за старым покосившимся крестом, тоже были следы. Не такие свежие, но отчётливые — кто-то стоял там недавно. Дольше, чем Егор. Трава примята основательно, видно, что человек стоял на одном месте, переминался с ноги на ногу. А потом ушёл — в сторону оврага, к мосткам.
Петров подошёл, присел. Следы мужские — крупные, с чётким отпечатком подошвы. Сапоги, не ботинки. Размер большой, шаг широкий.
— Николай Иванович, — позвал он тихо. — Подойдите.
Березин подошёл, тоже присел.
— Смотрите. — Петров показал на следы. — Здесь был кто-то ещё. Мужчина. Стоял долго, наблюдал. Потом ушёл в сторону оврага. Когда Егор положил цветы, этот человек уже был здесь. Или пришёл позже.