Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 31)
— О пароме надо поговорить! — выкрикнул кто-то.
— Обязательно поговорим! — развернув газету, пообещал Тимофеев. — Итак, товарищи… вот… Напрасны были надежды эсэров — пишет товарищ Бонч-Бруевич… Так как более передовые сектанты явно примкнули к нам, большевикам! Это, товарищи — про нас!
Снова аплодисменты…
— … каковы духоборы, новоизраильтяне, свободные христиане… и другие… за редким исключением сочувственно относятся к коммунизму… как к учению, вытекающему, по их мнению, из исповедуемого ими христианства… Все так! И потому они не только не могут бороться… и не борются с коммунистами-большевиками… но, напротив, стараются для успеха коммунизма помогать им в делах, согласных с их совестью и разумом! Вот так-то товарищи! Сам заместитель главы Совнаркома написал!
Владимира Бонч-Бруевича Иван Павловичи знал. Старый друг Ленина еще по сибирской ссылке, видный партийный теоретик и функционер, именно он занимался сектантством, писал на эту тему статьи. А всю хозяйственную работу взял на себя Бурдаков. Вернее — прибрал к рукам, чего уж…
На сцену поднялся следующий выступающий, представитель каких-то «сектантов-коммунистов». Высокий большерукий парень в очках и серой косоворотке. Читая по бумажке доклад, он — видно, от волнения — глотал слова:
— Дорогие товарищи! Так как вы служите тому… Тому же самому… великому и святому делу насаждения коммунизма… которому мы, духоборы, служили уже почти двести лет…
Аплодисменты…
— Спасибо, товарищи!
Выступающий покраснел и продолжил:
— И мы, во-первых, совершенно искренно называя вас… Называя вас… своими дорогими товарищами… Приносим вам свое горячее приветствие и глубокую… И глубокую благодарность! За ваше участие в этом общем с нами деле… А, во-вторых, желая еще большего успеха этому делу и видя… И видя, как трудно и тяжело оно делается вами… Мы, имея вековой опыт, считаем своим долгом прийти! Прийти к вам на помощь… и совместно с вами служить дорогому и общему нам коммунизму!
Снова овации!
— Благодарю! И… полагая, что разность путей, которыми вы и мы идем к нему… к коммунизму… не будет мешать нам… Нам… и вам стремиться… Стремиться к одной общей цели так… Так, как каждому говорит его совесть и разум!
— А хорошо сказал! — искренне восхитился доктор. — Нет, в самом деле.
Лехмин улыбнулся:
— Мне тоже понравилось… А-а! Вот сейчас будет хор. Увидите, как поют славно.
И в самом деле, на сцену вышли девушки в черных глухих платках и столь же черных — до пят — балахонах, напоминающих монашеские рясы или даже хиджаб. Их было немного, всего-то с дюжину. Разновозрастные подростки двенадцати-пятнадцати лет или чуть более. Совсем еще юные… Как показалось доктору, бледные личики девочек выглядели как-то испуганно.
— Они чего-то боятся? — повернув голову, тихо спросил Иван Павлович.
— Боятся? — кондитер покачал головой. — Не думаю. Скорей — просто стесняются. Хотя… разные слухи ходят.
— Слухи? Какие?
— Разные… — было видно, что Лехмин отвечал уклончиво, не хотел подставлять «коллегу».
— И все-таки? — не отставал доктор.
— Ну-у… Говорят, что они тут как в монашках. В строгости, в скромности…
— Так это хорошо же!
— Ну, не знаю… мне кажется, не всегда… мы же не мормоны какие! О… тсс! Сейчас петь будут…
— слаженными голосами затянули девчонки.
Глава 15
Улучив момент, Иван Павлович искоса глянул на Лехмина:
— Хорошая песня!
— И мне нравится, — улыбнулся тот.
Доктор покачал головой:
— Что-то я не вижу хормейстера. Девушки сами по себе поют… Но ведь кто-то же должен был их этому научить!
— О хормейстере не знаю, — пожал плечами кондитер. — Да вы ж можете у местных спросить. Вот, хоть у гардеробщицы.
У гардеробщицы… А ведь неплохая идея!
После хора на сцену вышел декламатор, парень лет двадцати, и стал читать стихи… кажется, Демьяна Бедного. Иван Палыч не слышал — вышел в коридор и направился к гардеробу.
Гардеробщица — старушка в бесформенной вязаной кофте и больших роговых очках — увлеченно читала брошюру Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма».
— Хорошая книжка! — подойдя, похвалил доктор. — И хор у вас очень хороший…
— Да, милостивец! И книжка хороша, и хор.
Старушка обрадовано улыбнулась… Только вот взгляд ее Ивану Павловичу не понравился: слишком уж колючий, неприветливый, цепкий.
— А кто их так петь научил? — прямо спросил Иван Павлович. — Может, и нам с хором поможет?
— А вам — это кому? — гардеробщица с подозрением посмотрела собеседнику в глаза.
— Евангелистам-духоборам седьмого дня, — светски улыбнулся доктор. — Коммуна у нас… В Заволжске.
— В Заволжске? — старушка почмокала губами. — Не, не поедет она к вам. Далеко! Да и ближе было б — не отпустил бы Ермил Тимофеич.
— А! Так ваш хормейстер — девушка? А что же она на сцену не вышла, на поклоны?
— Суетно потому что! — важно пояснила бабуся. — Ермил Тимофеич мирской суеты-то не любит. А Олёну он на дрова послал. Она ведь девка-то мирская, недавно у нас. В школу ходила! А там, в школах-то, одна суета да этот… разврат, вот! Девки вместе с парнями учатся — видано ли дело? Тьфу! Вот, пущай поработает, гонор свой укоротит! Не все с бумагами да с хором. У нас тут так, по-справедливости! Не забалуешь.
— И правильно! — Иван Павлович одобрительно кивнул и спросил где тут обычно курят.
— Так на улице, мил человек! Снаружи, — неожиданно рассмеялась старуха. — Там таких курильщиков уже целая шарага! И смолят, и смолят… Дьявола тешут!
— На улице, говорите? Ага-а…
На улице, напротив крыльца, и впрямь, собрались курильщики из числа гостей съезда. Курили, смеялись, болтали… И разговоры-то вели вовсе не божественные, все больше — о международной политике.
— А вот Клемансо — тот еще вурдалак!
— Клемансо — вурдалак? Вурдалаки-то — англичане! Один Ллойд-Джордж чего стоит. А еще — Чемберлен и лорд Керзон!
— Вильсона еще забыли, американца.
— Не-е, американцы в европейскую политику не полезут!
— Да как же не полезут, товарищи? Ведь уже полезли!
Оглядевшись, доктор проскользнул к забору, за которым, вырабатывая электричество, дымил паровоз. Чуть в стороне от него щуплая девушка в глухо повязанном платке деловито колола дрова, складывая их аккуратной поленницей. Что ж, ничего необычного в этом не было. Таскать воду в неподъемных кадках, колоть дрова, стирать в речке белье — все это испокон веков считалось женской работой… И даже не работой, а просто обычным домашним делом. Правда, девчонка уже подустала — это было видно. Останавливалась, бросала топор, вытирала со лба пот рукою.
Она? Нет?
— Девушка! — опершись о забор, негромко позвал Иван Павлович. — Можно вас на минуточку?
Девчонка не реагировала, делая вид, что не слышит. Почему? Переброситься даже и с незнакомым человеком парой слов — что такого? Ах, у них же секта… Все без суеты, в строгости.
Положив топор, девушка принялась складывать дрова. Правое запястье ее было перевязано тряпкой! Неужели, тот картежник в трактире так сильно сжал? А ведь может! Доктор потер переносицу и повысил голос:
— Алена! Мадемуазель Алезия! Я — доктор Петров и Москвы… Вы писали записку… Ваш брат Матвей… Я помогу! Обязательно!
Бросив полено, девушка, наконец, обернулась, сверкнув пронзительно синим взором:
— Уходите! Немедленно уходите… иначе…
— Олёнка! — из-за угла вдруг послышался резкий мужской голос. — А ну, живо сюда, дщерь! Болтаешь? Лентяйничаешь? Ужо-о-о!