Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 17)

Он отложил инструменты, снял перчатки. Руки его дрожали — от напряжения, от открытия, от ужаса.

— Мы искали болезнь, Николай Иванович. А нашли… монстра. Хладнокровного, расчётливого, который убивает людей и дарит им перед смертью блаженство. Зачем? Почему?

Березин молчал. Он посмотрел на мозг, на точку в миндалевидном теле, и, кажется, только сейчас начал осознавать весь масштаб того, с чем они столкнулись.

— Что будем делать? — спросил он наконец.

Иван Павлович подошёл к умывальнику, долго мыл руки.

— Искать его, — сказал он, не оборачиваясь. — Искать человека, который способен на такое. Который знает анатомию так, как не знает никто в этом городе. И который имеет доступ к жертвам.

Он вытер руки, обернулся.

— И помните, Николай Иванович: этот человек — не сумасшедший старуха с ножом. Это не маньяк, который режет в подворотне. Это наш коллега. Врач. Может быть, даже очень уважаемый.

Березин вздрогнул.

— Постойте… Вы думаете…

— Я ничего не думаю, — перебил Петров. — Пока. Но теперь у нас есть нить. Очень тонкая, очень страшная. И мы обязаны по ней пойти, чего бы это ни стоило.

Глава 9

Иван Павлович долго мыл руки. Вода в эмалированном тазу быстро окрасилась в буро-розовый цвет, но он все тер и тер пальцы, словно пытался смыть не только кровь и формалин, но и само знание, только что открывшееся им. Березин стоял рядом, прислонившись к стене, и молчал. Оба тяжело дышали, хотя физической работы уже не было.

Наконец Иван Павлович вытер руки ветошью, бросил ее в угол и обернулся к коллеге. Тот выглядел так, будто постарел лет на десять за этот час — осунулся, побледнел, под глазами залегли глубокие тени.

— Николай Иванович, — голос Петрова звучал устало, но твердо. — Нам нужно поговорить.

— О чем? — Березин поднял на него глаза, и в них читалась растерянность человека, которого только что выбросили из привычной картины мира.

— О Замятине. О Родионе Алексеевиче.

Березин вздрогнул, выпрямился.

— Иван Павлович, вы что… вы думаете?.. Нет, это невозможно. Вы просто не знаете его. Родион Алексеевич — это… это легенда. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом.

— Вот и расскажите мне о нем, — попросил Иван Павлович, присаживаясь на табурет у стены. — Расскажите все, что знаете. Кто он, откуда, чем живет. Я хочу понять.

Березин помялся, но сел напротив, на перевернутый ящик из-под инструментов. Задумался, собираясь с мыслями.

— Родион Алексеевич Замятин, — начал он негромко, словно боялся, что стены морга услышат и передадут его слова. — Ему сейчас за семьдесят, точно никто не знает. Родился еще при Александре Втором, в крепостное право, можно сказать. Из мещан, сам пробивался. Учился в Московском университете, блестяще окончил, мог в столице остаться, но поехал в земство. Говорил: «Там, где нужнее».

Иван Павлович слушал внимательно, не перебивая.

— Он тридцать лет проработал в нашей земской больнице, — продолжал Березин, и голос его теплел, когда он говорил об учителе. — Хирург от Бога. В японскую войну ушел добровольцем, в полевом госпитале работал — сутками не спал, руки не опускал. Говорят, за одну ночь до сорока операций делал. Ампутации, трепанации, все что угодно. Оттуда вернулся с медалями, но сам о них никогда не рассказывал. Скромный был, всегда говорил: «Я делал свое дело».

Иван Павлович кивнул, отметив про себя: «трепанации». То есть с черепами работать умеет, и давно.

— А после войны снова в земстве, — продолжал Березин. — Я к нему пришел молодым фельдшером, ничего не умел. Он меня всему научил. Знаете, как он учил? Не тыкал носом, не ругал, а просто показывал. Говорил: «Смотри, Николай. Запоминай. Руки должны помнить, голова — понимать, а сердце — чувствовать, когда больно, а когда просто страшно».

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел сейчас не сырой подвал морга, а светлую операционную прошлого.

— Он гениальный диагност, Иван Павлович. Я такого больше не встречал. Бывало, привезут больного — все руками разводят, а он посмотрит, послушает, спросит о чем-то — и говорит: «У него то-то и то-то». И всегда в точку. Сотни жизней спас, если не тысячи. К нему приезжали из других губерний, из Петрограда даже. Просили перебраться в столицу — отказывался. Говорил: «Здесь мое место, здесь люди, которым я нужен».

— А сейчас? — спросил Иван Павлович. — Он же, кажется, уже не работает в больнице?

— Да, — вздохнул Березин. — Лет пять назад ушел. Здоровье подвело. Подагра замучила, сердце шалит. Ему тяжело подолгу стоять у стола, да и зрение уже не то. Но прием ведет на дому, частным образом. К нему очередь, Иван Павлович. Люди едут из соседних городов, села приезжают. Он берет недорого, многим вообще бесплатно помогает. Говорит: «Деньги — бумага, а жизнь — одна».

Иван Павлович слушал, и перед ним вставал образ старого, больного, но мудрого врача, посвятившего жизнь служению людям. Именно таким Замятин и показался ему при встрече на берегу, именно таким он выглядел за ужином — уставшим, но сохранившим ясность ума и теплую, чуть печальную мудрость.

— Он вообще много говорит о смерти в последнее время? — осторожно спросил Иван Павлович.

Березин задумался.

— Вы знаете… я раньше не замечал. А вот вчера, за ужином… — Он запнулся. — Вы же слышали, что он говорил? Про то, что смерть иногда — милосердие?

— Слышал, — кивнул Иван Павлович.

— Я никогда не слышал от него такого, — признался Березин. — Он всегда боролся за жизнь до последнего. Помню, ребенка привезли, безнадежного совсем, все врачи сказали — не жилец. А он трое суток не отходил, и выходил. Говорил: «Пока есть хоть искра, надо дуть, а не гадать, погаснет или нет». А тут вдруг…

Он замолчал, и в тишине подвала было слышно только, как капает вода где-то в углу.

— Может, возраст, — неуверенно предположил Березин. — Люди к старости о душе думают. О том, что будет после. Может, он просто… устал? Столько смертей видел, столько боли…

— Может быть, — согласился Иван Павлович, но в голосе его не было уверенности.

Он вспомнил вчерашний вечер. Уютную столовую, Варвару Тимофеевну с ее пирогами, тихий свет лампы. И Замятина, который говорил о смерти так спокойно, так… философски, будто речь шла о погоде или о видах на урожай.

«Иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать».

Тогда, за ужином, эти слова прозвучали как мудрость старого человека, много пережившего и много понявшего. Теперь, после того, что они увидели в мозгу Егора, они звучали иначе. Страшно. Зловеще. Как оправдание.

«Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой?»

Иван Павлович вспомнил улыбку Егора. Спокойную, блаженную, счастливую. Таким ли бывает покой? Или это что-то другое?

— Николай Иванович, — сказал он медленно, догадавшись. — А скажите… у Замятина ведь тоже была дочь? Ольга? Которая умерла? Это ведь ее могилу мы нашли на той стороне?

Березин кивнул.

— Была. Давно, лет двадцать назад. Я ее уже не застал, когда пришел в больницу. Говорят, красавица была, умница. Помогала отцу, медсестрой работала. И вдруг умерла. Молодая совсем. Никто толком не знает от чего. Говорили по-разному: и тиф, и несчастный случай, и… — он запнулся.

— И что?

— Не хочу сплетни пересказывать, — твердо сказал Березин. — Я этого не видел, не знаю. А слухи в городе всегда ползут, особенно про таких людей.

Иван Павлович понял: большего от Березина не добьешься. Да и не нужно было. Главное он уже знал.

Замятин — легенда. Гениальный хирург, знающий анатомию в совершенстве. Человек, который умеет делать трепанации. Который тридцать лет резал живых и мертвых. Который потерял дочь при загадочных обстоятельствах. Который теперь философствует о смерти как о милосердии.

И который живет в городе, где люди умирают во сне с улыбкой на лице после точнейшего укола в миндалевидное тело.

— Иван Павлович, — тихо спросил Березин. — Вы думаете… он может быть причастен?

Петров посмотрел на коллегу. В глазах Березина было столько боли, столько нежелания верить в эту страшную мысль, что у Петрова сжалось сердце.

— Я ничего не думаю, Николай Иванович, — ответил он устало. — Пока. Но мы должны проверить все. Любую версию. Даже самую страшную. Даже самую невероятную.

Он поднялся, разминая затекшие ноги.

— Идите по своим делам, наверняка больных очередь уже, — сказал он Березину. — А мне пока нужно еще кое-что обдумать.

Березин хотел возразить, но посмотрел на Петрова и понял: спорить бесполезно. Он молча кивнул и вышел.

Иван Павлович остался один. В подвале было тихо, только капала вода. Три тела лежали на столах, накрытые простынями. И у каждого под простыней — застывшая улыбка.

Иван Павлович уже собрался написать письмо Семашко с предварительными итогами и своими догадками, когда услышал шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные, не те, что у санитарок или фельдшеров. Кто-то спускался в подвал неторопливо, с чувством собственного достоинства.

Доктор обернулся. В дверях морга стоял человек.

Лет сорока, коренастый, в кожанке и сапогах, с портфелем под мышкой. Лицо грубоватое, скуластое, глаза маленькие, цепкие, как у хищника. На поясе — кобура. Не из тех, кто носит оружие для красоты.

— Доктор Петров? — спросил он, не здороваясь.