Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 16)
— Начнём с головы, — сказал он, скорее себе, чем Березину.
— Почему с головы? — удивился тот.
Петров помолчал, обдумывая ответ. В голове крутилась вчерашняя старуха. Её безумные глаза. Её страх. Её помешательство. Всё, что связано с головой, с мозгом, с тем, что делает человека человеком. А ещё — слова Замятина про поражение мозга при энцефалите.
— Старуха, — ответил он наконец, пытаясь сформулировать мысли. — Ненила. У неё с головой не в порядке. Это очевидно. И я всё думаю: а может, и у них? Может, болезнь поражает мозг? Мы искали следы на теле, на руках, на шее. А голову толком не смотрели. Только лица. А если энцефалит — изменения должны быть именно там. В мозгу.
— Вскрывать хотите? — с плохо скрываемым ужасом спросил Березин.
— Придется — будем вскрывать, — холодно ответил Иван Павлович.
Он наклонился над телом, осторожно приподнял голову Егора. Та была тяжёлой, холодной, безжизненной. Иван Павлович повернул её, осматривая затылок, виски, макушку. Осматривал каждый сантиметр, еще толком даже не зная, что выискивает. Синяки? Повреждения? Все, что угодно.
И вдруг замер.
На самой макушке, почти в центре темени, там, где волосы уже начинали редеть, виднелась крошечная точка. Красноватая, чуть заметная, не больше булавочной головки. Похожая на укус насекомого или на маленькую родинку.
— Смотрите, — тихо сказал Иван Павлович, подзывая Березина.
Тот наклонился, прищурился.
— Это что? Насекомое укусило? Или… укол?
— Похоже на укол.
Иван Павлович достал лупу, поднёс к точке. Сквозь увеличительное стекло стало видно лучше: крошечное отверстие, окружённое чуть заметным покраснением. Ни ранки, ни корочки — именно след от тонкой иглы.
— Вот почему мы не нашли этот след вчера, — сказал Иван Павлович, выпрямляясь и кивая на мертвеца. — Тело лежит на спине. Голова покоится на столе именно этим местом. Мы переворачивали руки, ноги, осматривали грудь, шею — а голова всё время лежала на затылке, скрывая темя. Мы просто не догадались её приподнять. Идиоты!
— Но зачем в темя? — недоумевал Березин. — Почему не в руку, не в шею, как обычно делают уколы? И при чём тут энцефалит? Если это укол…
Петров смотрел на точку и думал. Мысли метались, сталкивались, выстраивались в новые ряды. Энцефалит отпадал. Или нет? Может, это способ заражения? Но зачем такая сложность? Кому это нужно?
— Не знаю, — сказал он честно. — Но это надо проверять. Нужно вскрывать череп, Николай Иванович. Смотреть, что там, внутри. И тогда мы узнаем — энцефалит это или что-то другое.
Березин побледнел.
— Вскрывать череп? Иван Павлович, у нас и инструментов-то подходящих нет… трепанацию делать — это ж…
— Значит, будем искать инструменты. Или делать чем есть. — Иван Павлович был непреклонен.
Он ещё раз взглянул на точку. Маленькая, почти незаметная. Но за ней, возможно, скрывалась разгадка.
— Кто это сделал, — тихо сказал он, — знал анатомию. Знал, куда колоть, чтобы не оставить следов. Знал, как прятать концы в воду. Это вам не сумасшедшая старуха с ножом. Это профессионал.
Березин молчал, переваривая услышанное.
— А как же энцефалит? — спросил он наконец. — Все же я думаю надо держаться этой версии. Все-таки Родион Алексеевич предложил, а он профессионал. Никогда не ошибается.
Иван Павлович усмехнулся — невесело, устало.
— Энцефалит, Николай Иванович, теперь под большим вопросом. Если это укол — значит, это не болезнь. Это убийство. Хладнокровное, рассчитанное, профессиональное убийство.
Он посмотрел на улыбающееся лицо Егора.
— И тот, кто это делает, заставляет своих жертв улыбаться перед смертью. Зачем? Почему? Что за яд дарит такое блаженство?
— Может, морфий? — предположил Березин. — Или опий?
— Морфий не убивает так быстро и чисто. И улыбки от него не бывает. Тут что-то другое. Что-то, что действует прямо на мозг.
Он решительно направился к выходу.
— Идёмте. Искать инструменты. И молиться, чтобы мы успели до того, как кто-то ещё ляжет на этот стол с улыбкой.
Инструменты нашли не сразу. Пришлось обегать всю больницу, поднять старые запасы, разбудить фельдшера, который хранил ключи от хирургической. Но через час на столе в морге лежало всё необходимое — пила, долото, молоток, зажимы, скальпели. Инструменты были старые, ещё дореволюционные, но острые и чистые — Березин следил за хозяйством.
— Вы уверены, Иван Павлович? — в который раз спросил Березин, глядя на приготовления. — Может, подождём разрешения от родственников? Всё-таки человек…
— Некогда ждать, Николай Иванович. — Иван Павлович уже натягивал перчатки, проверял скальпель. — Пока мы будем бумажки собирать, ещё кто-то умрёт. Родственники потом простят, если узнают правду. А если не узнают — так и будут жить в неведении, почему их муж, отец, брат улыбнулся перед смертью.
Он подошёл к телу Егора. Тот лежал всё с той же застывшей улыбкой, словно ждал, когда его тайну раскроют.
— Начинаем.
Первым делом он тщательно выбрил темечко вокруг той самой точки. Волосы падали на пол светлыми прядями, обнажая кожу. Точка стала видна ещё отчётливее — маленькое красноватое отверстие, чуть запавшее внутрь.
— Смотрите, — Иван Павлович указал Березину. — Края слегка втянуты. Это не укус насекомого и не родинка. Это след от проникновения. Тонкого, острого предмета.
Он взял скальпель, сделал разрез кожи — аккуратно, по кругу, обходя точку. Потом отделил кожу от кости, отогнул лоскут в сторону. Обнажился череп — белый, гладкий, с едва заметным тёмным пятнышком там, где была точка.
— Есть входное отверстие, — тихо сказал Петров. — В кости. Видите? Очень умело вонзили, прямо в лямбдовидный шов.
Березин наклонился, вглядываясь. Действительно, в черепной кости виднелась крошечная дырочка — не больше миллиметра в диаметре.
— Господи… — выдохнул он. — Кто ж так умеет? Это ж надо знать, куда бить, с какой силой…
— Профессионал, — жёстко ответил Петров. — Очень опытный профессионал.
Он взял пилу. Руки его не дрожали — за двадцать лет практики он вскрывал не один десяток черепов, но сейчас каждое движение было особенно важным. Он пилил медленно, осторожно, стараясь не повредить то, что могло находиться под костью.
Березин ассистировал молча, подавал инструменты, вытирал пот со лба Ивана Павловича. В подвале было холодно, но обоих прошиб жар.
Когда кость была снята, открылся мозг — серый, влажный, с извилинами и бороздами. На первый взгляд — совершенно нормальный. Ни кровоизлияний, ни опухолей, ни отёка.
— Похоже на энцефалит? — словно у интерна спросил Иван Павлович.
— Нет, — ответил Березин.
— Вот и я не вижу, — честно ответил Петров. — Поэтому ищем не это.
Он взял тонкий зонд и начал осторожно исследовать место под точкой входа. Зонд входил легко, почти без сопротивления — там, где прошла игла — или то, чем сделали прокол, — ткань была повреждена, образовался микроскопический канал.
Петров вёл зонд медленно, миллиметр за миллиметром, отслеживая каждое движение. Глаза его были прищурены, дыхание замерло. Березин затаил дыхание рядом.
— Есть, — вдруг сказал Иван Павлович. — Смотрите.
Он указал на глубокий отдел мозга, туда, где зонд остановился. Березин наклонился, вглядываясь. Там, в серой массе, виднелось крошечное тёмное пятнышко — кровоизлияние размером с горошину.
— Что это? — спросил он шёпотом.
— Миндалевидное тело, — ответил Иван Павлович, и голос его дрогнул. — Оно самое.
Он выпрямился, посмотрел на Березина. В глазах его было такое выражение, словно он увидел призрака.
— Вы понимаете, Николай Иванович? — почти закричал Иван Павлович. — Миндалевидное тело отвечает за эмоции. Понимаете? За страх, за радость, за мимику. Если его разрушить или стимулировать определённым образом…
Он не договорил. Оба посмотрели на лицо Егора — застывшее в блаженной, спокойной улыбке.
— Вот почему они улыбаются, — тихо сказал Березин.
— Именно! Кто-то вводил иглу точно в это место. Может быть, с каким-то веществом. Может быть, просто разрушая ткань. Но результат один — перед смертью человек испытывал небывалое блаженство. И улыбался.
Березин побледнел так, что стал белее стен.
— Но это же… это же надо знать анатомию в совершенстве! — выдохнул он. — Это ж не каждый профессор с первого раза попадёт! А тут — девять раз подряд! Десять! С такой точностью…
— Вот именно, — жёстко сказал Иван Павлович. — Это делал не просто профессионал. Это делал человек, который знает мозг как свои пять пальцев. Хирург. Нейрохирург. Или патологоанатом с огромным опытом.