Тим Волков – Улыбка мертвеца (страница 14)
Березин повернулся к Ивану павловичу, взглядом как бы говоря — видал, что учитель мой может? Версия!
Иван Павлович сидел молча, обдумывая услышанное. Версия была и в самом деле стройная. Научная. Убедительная. Она объясняла внезапность, объясняла смерть во сне, даже улыбку — пусть с натяжкой, но объясняла. И главное — она снимала самый страшный вопрос: кто убийца? Никого. Просто болезнь.
— Родион Алексеевич, — сказал Иван Павлович наконец, — это очень интересное предположение. Но есть одно «но».
— Какое? — Замятин приподнял бровь.
— При летаргическом энцефалите обычно есть и другие симптомы. Температура, головные боли, двоение в глазах, двигательные нарушения. А здесь — ничего. Родственники в один голос говорят: люди были здоровы, ни на что не жаловались.
— А вы уверены, что не жаловались? — мягко спросил Замятин. — Родственники много чего не замечают. Особенно если человек скрывает. А наши люди, знаете, терпеливые. Пока не прижмёт — к врачу не пойдут. Может, у них и были симптомы, да они значения не придавали.
Он вздохнул, потянулся к трости.
— Впрочем, я не настаиваю. Я только мысль подкинул. А вы уж сами решайте, что с ней делать.
Он взял чашку, отхлебнул чаю. И вдруг, словно между прочим, добавил:
— А знаете, я ведь за эти дни много думал о смерти. О том, какая она бывает разная. Одни уходят в муках, задыхаются, кричат, мечутся. Другие — тихо, во сне. И я всё спрашивал себя: а что лучше?
В голосе Замятина появились новые нотки — задумчивые, почти исповедальные.
— Вы знаете, Иван Павлович, я тридцать лет смотрел, как люди страдают. Как они мучаются от болей, от которых нет спасения. Как гниют заживо от рака. Как задыхаются от чахотки. Как сходят с ума от сифилиса. Я видел столько страданий, что, наверное, если бы их можно было собрать в одну кучу — они бы гору высотой с Эльбрус составили.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту за окном.
— И знаете, что я понял? Что иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать.
Березин слушал, затаив дыхание. Варвара Тимофеевна, присевшая на краешек стула, вдруг часто закрестилась.
— Родион Алексеевич, что вы такое говорите? — прошептала она. — Смерть — это всегда горе.
— Для живых — да, — мягко ответил Замятин. — Для тех, кто остаётся. А для того, кто уходит? Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой? Тот самый, о котором мы молимся: «со святыми упокой»?
Он перевёл взгляд на Петрова. В глазах его светилась глубокая, спокойная мудрость.
— Вот эти ваши умершие, Иван Павлович. Они улыбаются. Они не мучились. Они просто заснули и ушли. Если это болезнь — может быть, она не такая уж и злая? Может быть, природа иногда дарит человеку лёгкую смерть как утешение?
Иван Павлович молчал, поражённый не столько словами, сколько тоном — спокойным, без тени пафоса или фальши. Замятин говорил как человек, который много передумал и много пережил.
— Но если это убийство? — тихо спросил он. — Если кто-то лишает людей жизни?
Замятин вздохнул.
— Тогда это другое. Тогда это грех. Но… — он помедлил, — даже в этом случае стоит спросить себя: а что движет убийцей? Злоба? Жадность? Или… тоже милосердие? Только извращённое, неправильно понятое?
Он покачал головой.
— Впрочем, я старик, мне простительно философствовать. Прошу еще раз извинить, если мысли мои показались вам черными. Это всего лишь мысли. Я ведь тоже горе пережил когда-то. Знаю что это такое носить под сердцем эту боль, которая никакими лекарствами не вытравишь и не излечишь. Но то другая история. Вы, молодые, делайте своё дело. Ищите правду. А я пойду, пожалуй. Спасибо за хлеб-соль.
Он с трудом поднялся, опираясь на трость.
— Родион Алексеевич, может, проводить вас? — встрепенулся Березин.
— Не надо, Николай. Я недалеко живу, да и фонарь у меня с собой. А вы сидите, разговаривайте. Дело у вас важное.
Он пожал руку Петрову, задержав его ладонь в своей чуть дольше обычного.
— Удачи вам, Иван Павлович. И помните: правда всегда проще, чем кажется. Иногда за сложными загадками стоит самое простое объяснение.
Он ушёл, прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
— Однако пора и честь знать, — Иван Павлович поднялся из-за стола, взглянул на часы. — Совсем засиделся я у вас, Варвара Тимофеевна. Спасибо за ужин, за тепло, за душевный разговор. Век такого не забуду.
— Да что вы, Иван Павлович, — всплеснула руками хозяйка. — Может, ещё по чашечке? Или на ночь молочка тёплого?
— Нет-нет, благодарствуйте. Завтра день тяжёлый, надо выспаться.
Березин тоже встал, потянулся, хрустнув суставами.
— Я провожу вас, Иван Павлович. Сейчас тележку поймаю, мигом домчим. Тут у нас извозчик есть, Ермолаич, он до полуночи дежурит у трактира. Я мигом.
Он накинул пальто, вышел на крыльцо. Иван Павлович задержался на минуту, ещё раз поблагодарил хозяйку, вышел на крыльцо. Березин уже скрылся за углом, слышны были только его удаляющиеся шаги да лай собак где-то вдалеке.
Ночь была тёмная, безлунная. Тучи закрыли небо, и даже звёзд не было видно. Фонари на Московской горели через один — кое-где стекла были разбиты, кое-где просто не зажигали, чтобы керосин экономить. Уличный фонарь прямо у дома Березина не горел вовсе, и Петров стоял в густой, плотной темноте, вглядываясь в сторону, куда ушёл коллега.
Где-то вдали заскрипели колёса — видно, Березин нашёл извозчика.
Иван Павлович услышал шаги.
Тихие, шаркающие, они приближались со стороны противоположной той, куда ушёл Березин. Кто-то шёл медленно, но уверенно, прямо к нему. Кто это припозднился? А может, Родион Алексеевич вернулся, что-то забыв?
— Кто здесь? — окликнул Петров, вглядываясь в темноту.
Ответа не было. Только шаги — ближе, ближе.
И вдруг из мрака выступила фигура.
Старуха. Та самая — Ненила. Петров узнал её сразу, хотя лица было почти не разглядеть. Сгорбленная, в чёрных лохмотьях, она двигалась к нему, и в свете дальнего фонаря блеснуло что-то в её руке.
Нож. Длинный, узкий, страшно поблёскивающий.
— Ты… — прошипела старуха, и голос её был полон такой лютой ненависти, что у Петрова похолодело внутри. — Ты, ирод московский… Из-за тебя всё… Из-за тебя…
Она сделала ещё шаг. Иван Павлович отступил к двери, нащупывая ручку — заперто. Березин ушёл. Вокруг — ни души.
— Чего тебе от меня надо? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тебя не трогал.
Она подняла нож.
— Будь ты проклят, московский! Будь проклят ты и все, кто с тобой! Чтоб тебе сгнить заживо, чтоб тебе гореть в аду, чтоб тебе…
Старуха приближалась, и нож в её руке сверкал всё ярче, всё ближе…
Глава 8
— Иван Павлович! Эй, Иван Павлович, я тележку нашёл! Сейчас подъедем!
Голос Березина прозвучал откуда-то из темноты, со стороны трактира. Но старуха не остановилась. Напротив — она рванулась вперёд с неожиданной для её возраста прытью, занося нож для удара.
Иван Павлович отшатнулся, споткнулся о ступеньку крыльца и едва удержал равновесие. Нож просвистел в сантиметре от его груди.
— Ах ты тварь! — взвизгнула старуха, промахнувшись. — Не уйдёшь!
Она размахнулась снова. Иван Павлович, не имея другого выхода, рванул в сторону, в темноту, подальше от крыльца. Нож полоснул воздух, зацепив рукав. Ткань противно хрустнула.
— Стоять! — заорал Иван Павлович, сам не зная, зачем он это кричит. — Брось нож!
Но старуха не слышала его. Она превратилась в одержимую фурию — глаза горели безумным огнём, седые космы выбились из-под платка, рот искривился в зверином оскале. Она наступала, не слушая, не слыша, не видя ничего, кроме своей жертвы.
— Из-за тебя! — шипела она, замахиваясь вновь. — Из-за тебя всё! Чтоб ты сдох! Чтоб ты…
Петров метнулся в сторону, но нога скользнула на мокрой от недавнего дождя земле, и он рухнул на колено. Старуха нависла над ним, занося нож для последнего, смертельного удара.
В этот миг из темноты вылетело что-то большое, тяжёлое, сбившее старуху с ног.
— Ах ты ведьма старая! — заорал Березин, наваливаясь на неё всем телом. — Нож брось! Брось, кому говорю!
Старуха завизжала, забилась под ним, пытаясь вырваться. Нож сверкнул в воздухе, описывая дугу, но Березин, рискуя порезаться, схватил её за запястье обеими руками и с силой ударил рукой о землю. Раз, другой, третий. На третий раз пальцы старухи разжались, и нож отлетел в сторону, в траву.