Тим Волков – Старатель (страница 31)

— Для обыска нужны основания, — сухо заметил жандарм.

— Основания? Да пожалуйста! — Огнев сделал шаг вперёд, его глаза горели торжеством хищника. — Я видел, как он вчера ко мне в карман лазил! И он сейчас здесь, потому что преследует меня, чтобы потребовать выкуп за мои же бумаги! Я уверен, что он не успел ещё избавиться от краденого! Он носит его с собой, как талисман! Осмотрите его карманы! Вы найдёте мой золотой портсигар с монограммой «Н. О.»! Это подарок жены! Ищите!

Жандармы переглянулись. Унтер-офицер кивнул.

— Господин, вынуждены попросить. Для прояснения ситуации. Пожалуйста, покажите содержимое карманов.

Я стоял, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Можно было отказаться, настаивать на своих правах. Но это выглядело бы как признание вины в их глазах.

Медленно, чтобы не вызвать подозрений в резком движении, я начал выворачивать карманы. Из левого — носовой платок, несколько монет. Правый… Я опустил руку внутрь. Пальцы наткнулись на гладкий, прохладный металл. Я вынул его.

На моей ладони лежал изящный, плоский золотой портсигар. На крышке была выгравирована витиеватая монограмма: Н. О.

Всё стало на свои места. Человек на лестнице. Его внезапная, навязчивая близость. Это он подкинул мне улику. Ловко сыграно.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже Огнев на секунду замолчал, наслаждаясь моментом. Потом издал сдавленный, торжествующий звук.

— Вот! Видите! Я же говорил! Вор! Он не только хам и выскочка, он — преступник!

Жандармский унтер-офицер взял у меня портсигар, осмотрел монограмму, щёлкнул застёжкой. Внутри лежало несколько дорогих папирос.

— Это ваша вещь, господин Огнев?

— Моя! Без сомнения! Подарок супруги в прошлом году! — Огнев почти рыдал от «возмущения». — Задержите его! Он опасен!

Жандарм посмотрел на меня. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия. Была лишь констатация факта. Вещдок найден при задержанном. Показания потерпевшего налицо. Место — нейтральное, что снимало обвинение в подставе со стороны Огнева.

— Господин Громов, вы задержаны по подозрению в краже, — произнёс он строго. — Прошу следовать за нами.

Глава XIII

Вечер спустился на город, а с ним — и тягучая, беспросветная тоска в мою камеру. Тусклый свет фонаря на улице пробивался сквозь решётку, отбрасывая на стену искажённые тени прутьев. Я сидел на жёстких нарах и тупо вглядывался в эти полосы света и тьмы. Под стать общему настроению заныло и колено.

Вот так новости… угодил за решетку!

Все детали сложились в чёткую, отвратительную картину. Подстава. Грошевая, топорная, но в условиях этой дикости и всевластия таких, как Огнев — почти идеальная. Дерзко, ох дерзко! Он вырвал меня из игры, и теперь Форт остался без головы, а сделка с Морозовым — под угрозой. Мысли бились, как птицы об стекло, не находя выхода. Кричать о невиновности? Бесполезно. Ждать суда? Это могло затянуться на месяцы. Время работало против меня.

Шаги в коридоре заставили вздрогнуть. К двери подошла фигура в поношенной шинели тюремного надзирателя — не молодой, простоватый мужичок с неумным, но не злым лицом. Он что-то пробормотал себе под нос, сунул в окошко тарелку с баландой и… кусок чёрного, грубого хлеба.

— На, получай, — буркнул он, не глядя на меня. — Ужин.

Я машинально взял тарелку. Есть не хотелось. Но хлеб… что-то в его форме, в том, как его положили, отдельно от миски, заставило меня насторожиться. Я поставил баланду на пол, а хлеб взял в руки. Он был тяжёлым, плотным, чуть тёплым, будто только из печи. Но не это было странно. Странной была его… целостность. Обычно хлеб в тюрьме ломали, даже крошили, понятно по каким причинам. А тут — булка…

Я не был голоден, но инстинкт заставил меня спрятать хлеб за пазуху, понимая, что пока идет кормешка камер, в коридоре слишком много посторонних глаз. Что-то внутри сжалось в тугой узел ожидания.

Прошло не больше получаса. Сначала доносились лишь обычные тюремные звуки — кашель, брань, скрип нар. Потом что-то изменилось. Воздух стал гуще. Потом я уловил запах — едкий, сладковатый и знакомый до боли. Дым. Сперва лёгкий, потом всё гуще. Где-то в глубине здания раздался приглушённый крик, потом другой — уже откровенно панический. Послышались тяжёлые шаги по коридору, звон упавших ключей, перебранка:

— Горит! Чёрт! Где⁈ Сарай загорелся, к главному идёт!

— Воды! Тащи вёдра!

— Заключённых… выпускать что ли⁈

— С ума сошёл⁈ Пусть сидят!

— Так ведь задохнуться!

— Не задохнуться, сейчас потушим! Стереги двери!

Суета переросла в хаос. Запах гари стал удушающим, в коридор повалил едкий серый дым, щекочущий горло. Послышался треск дерева, отдалённые вопли. Вся тюрьма, эта неповоротливая каменная утроба, вдруг зашевелилась в предсмертной судороге. Охрана, ещё минуту назад сонная и ленивая, теперь металась, забыв о порядке.

Я вскочил с нар, прильнул к решетке. По коридору, залитому клубящимся дымом, бежали люди. Никто не смотрел в мою сторону. Паника — великий уравнитель.

И в этот момент, сквозь общий гам, грохот и треск, я услышал нечто совершенно отчётливое. Снаружи. С улицы, из-за тюремной стены, донёсся чей-то сиплый, отчаянный крик, врезавшийся в ночь:

— Хлеб! Хлеб!

Я невольно потянулся к карману, где лежал странный кусок. Сжал его изо всех сил, пытаясь разломить. Тесто было невероятно плотным, почти как глина. Я упёрся пальцами, скрутил. С хрустом, похожим на треск сухой ветки, буханка поддалась и разломилась пополам.

И внутри, в мякише, тускло блеснуло что-то металлическое.

Я выковырял это пальцами. На ладони лежал небольшой ключ. Только от моей ли камеры? Те ключи были массивными. А этот меньше, изящнее, вероятно, от какого-то служебного помещения или… от старого, менее надёжного замка. Или, все же…

Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. План, безумный и дерзкий, прояснился в голове мгновенно. Поджог — отвлекающий манёвр. Ключ в хлебе — билет на свободу. А крик «хлеб» — сигнал, что пора.

Я прильнул к окошку решетки ещё раз. Дым в коридоре стал ещё гуще, видимость — почти нулевой. Мелькнула чья-то фигура, закутанная в тряпку, и скрылась в дыму. Я вставил ключ в замочную скважину своей камеры. Металл вошёл туго. Я повернул. Раздался скрежет, щелчок — и тяжёлый засов отодвинулся.

Я медленно, чтобы не скрипнули петли, приоткрыл дверь. Коридор был похож на преисподнюю. Густой, едкий дым резал глаза и горло, сквозь него пробивались отсветы далёкого, яростного пламени. Слышались только крики из дальних корпусов и глухой гул пожара. Никто не смотрел в мою сторону.

Я вышел, прижимаясь к стене. План был прост: не бежать на волю через главный ход, где сейчас могла быть толпа и пожарные. Нужно было найти выход через хозяйственные помещения, может, через кухню, которая должна была быть где-то внизу. Я помнил примерную планировку из того, как меня вели.

Коридор оказался пуст. Я прокрался, как тень, стараясь не кашлять. Один поворот, другой. Впереди, в просвете дыма, мелькнула дверь, приоткрытая, ведущая вниз, по узкой чёрной лестнице. Кухня? Кладовая? Неважно. Это был путь.

Я уже было двинулся к ней, как вдруг из дыма прямо передо мной возникла фигура. Это был не надзиратель, а другой арестант, высокий, тощий, с безумными от страха глазами. Он увидел меня, увидел открытую дверь моей камеры позади, и в его взгляде вспыхнула дикая, животная надежда.

— Помоги! — только и смог вымолвить он.

Я уже было открыл рот, как он зашептал отчаянно, хватая меня за рукав:

— Не душегуб я! По пьянке угодил сюда! В кабаке связали! Завтра бы отпустили, сказали! Ослобони, барин! Плутаю. Помру тут. Помоги. Век благодарить буду!

Секунда. Одна единственная секунда на решение. Времени не было. Если он кинется к надзирателям, всё рухнет. Если пойдёт со мной — станет либо обузой, либо свидетелем.

— Беги за мной, — бросил я. — Отстанешь — сам виноват.

Он рванул следом с такой прытью, что я понял — не отстанет.

Чёрная лестница оказалась узкой, скользкой от пролитой воды. Внизу была дверь, обитая проржавевшим железом. Я рванул её — заперто. Сердце ухнуло в пятки. Мой спутник, не раздумывая, выбил её плечом, и мы вывалились наружу.

Холодный, ночной воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом гари. Мы оказались в узком проулке между тюремными службами и каменным забором. Впереди, на главной улице, бушевала толпа.

Картина была под стать всему этому безумному вечеру. Впрочем, привычного мне зрелища я не увидел: никаких сирен и автоцистерн. Пожарные — вольные или городские — суетились вокруг допотопной машины-заливки, которую тащили на себе запряжённые лошадьми. Медные каски тускло блестели в свете пламени, вырывавшегося из окон второго этажа. Крики «вей!», «тащи рукав!», «качай шибче!» смешивались с ржанием перепуганных лошадей и воем толпы зевак. Огромный, как слон, насос пыхтел, выбрасывая тонкую, жалкую струю воды на третий этаж, где уже вовсю полыхало. Люди метались, выносили какие-то узлы, кто-то плакал. Жандармы пытались оттеснить толпу, но безуспешно. Хаос был идеальным укрытием.

Я вжался в стену, пригибаясь, стараясь слиться с тенями. Мой случайный спутник, неловко перекрестившись на ближайший фонарь, рванул в толпу и тут же растворился в ней, как щепка в водовороте. Я остался один.

Двигаться нужно было быстро, но не привлекая внимания. Я пошёл вдоль стены, держась в тени, туда, где толпа редела. Казалось, каждый шаг отдаётся эхом в висках. В любой момент кто-то мог обернуться, узнать, закричать. Спину жгло от напряжения.