Тим Волков – Санитарный поезд (страница 22)

И в глазах его вдруг вспыхнул азарт.

— Так, говорите, Иваньков? Лет сорока, узкие плечи, жилистый?

— Именно так, — Глушаков развел руками. — Да у нас в личном деле и фотография есть!

— Любопытно взглянуть! — оживился сыщик. — Хотя… Лучше уж задержим самого негодяя! Все готовы?

— Да, Ваше благородие!

— Так… посторонних прошу не мешать!

— Это ещё кто в моём поезде посторонний? — возмутился было начмед, да Арбатов уже вышел на улицу. Вообще, хваткий был человек.

Как понял Иван, сыщик расставил сети на убийцу, исходя из предположения, что тот вряд ли оставит в живых свою сообщницу в деле убийства Бублика, вокзальную проститутку Фёклу Теплицыну, так же именуемую Фернандой. Прикормленные полицией гавроши не зря торчали на станции. Они и доложили о двух господах, сильно интересующихся Фернандой. Ну, а дальше уже дело техники…

— Понимаю, Иваньков ведь собирался и дальше орудовать на станциях под прикрытием звания санитара… — вслух рассуждал Иван Палыч. — Сегодня здесь, завтра — там. Поди, вычисли, поймай… И тут Фернанда — постоянная угроза. Вдруг расколется, выдаст?

— Так вы его знаете, Иванькова? — нагнав Арбатова, допытывался начмед.

— Судя по всему — да, — сыщик отозвался скупо. — В Волоколамске сей тип наследил. Впрочем, в Ржеве его знают лучше…

— Стойте! — вдруг закричал доктор. Ему вдруг показалось…

— Что такое?

— Слышите? Вроде, как плачет кто-то?

— Ну да… Эвон, за елками! — указал рукой комендант. — А ну-ка, глянем…

Плакал тот самый гаврош. Тот, что постарше. Рыдал, упав на тело своего сотоварища, лежащего в сугробе с перерезанным горлом…

Бросившись к телу, доктор потрогал пульс…

— Мёртв!

— К поезду! — приказал Арбатов жандармам. — Брать! Хотя… Так он, выходит, сам проследил…

Сыщик вдруг прислушался.

— Что это за звук? Ну вот этот… скрипящий…

— Дрезина! — ахнул Сидоренко. — Иваньков!

— К железке все! Живо!

Выскочив на рельсы, все дружно открыли огонь. У кого из чего было… Напрасные хлопоты! Дрезина птицей пролетела под горку, быстро набирая ход… Иваньков — да, да — он! — на секунду обернулся и тоже выстрелил в ответ. Пуля обожгла щеку коменданта.

— Ах ты ж, гад. Метко бьёт! Господин сыщик — вы его возьмёте?

— Надеюсь. Телеграфирую по всем станциям… Однако, на пути много разъездов… и поездов…

Трофим Васильевич в сердцах сплюнул на снег:

— Ребенка не пожалел… деятель… Вот же сволочь!

Глава 9

Долго оформляли все документы и протокола.

— Трофим Васильич, сколько ещё писать? — пробормотал Иван Палыч, глядя на кипу бумаг. — Иваньков сбежал, мальчишку убили, а мы тут чернила переводим.

Глушаков, поправляя повязку на глазу, вздохнул:

— Пиши, Иван Палыч. Жандармы требуют. Без протоколов поезд не тронется. — Он бросил взгляд на Сидоренко, нервно теребившего ремень. — Александр Иваныч, что Арбатов говорит?

Прапорщик пожал плечами.

— Сыщик рвётся Иванькова ловить, но жандармы упёрлись: пока все подписи не соберём, стоим. Карантин, убийство — сам понимаешь. Так что пишем, заполняем. Бюрократия, будь она неладна! Подписываем где надо — побыстрее. Ехать уже пора.

Наконец, появился Арбатов.

— Господа, ну все, хватит черкать! — заявил он, хлопнув по столу. — Я поговорил с кем надо, объяснил ситуацию. Задерживать вас уже нет смысла. Теперь дело техники теперь — словить Иванькова. Тут уж мы будем суетиться. А вы людей лечите. Фронт ждет.

— Поймаете? — кисло спросил Сидоренко.

Арбатов усмехнулся.

— Мои сети шире, чем вы думаете. Он далеко не уйдёт.

Тепло попрощались и поезд загудел, лязгнул сцепками и медленно тронулся, рассекая снег. Иван Палыч смотрел в окно, как белостенная станция Шаховская исчезает в черноте ночи, слов на нее бросают лопатами горсти могильной земли.

Узловая безымянная станция, у которой остановились на следующее утро, гудела от суеты. На то были причины: три дня назад немецкий аэроплан сбросил бомбу на станционный медпункт, превратив его в груду обломков. Врачи и сёстры погибли, а раненых продолжали подвозить с фронта, не зная еще о трагедии. Санитарному поезду предстояло забрать их всех.

С утра заволокло все небо тучами и лег туман. Сырой холод пробирал до самых костей и приходилось все время что-то делать, чтобы не замерзнуть. К счастью или к горечи работы было много — грузили раненных.

Иван Палыч помогал сёстрам милосердия принимать солдат. Тут главная хитрость осмотреть раненых сразу, прямо на платформе, сортируя: тяжёлых — в лазаретный вагон, лёгких — в общий. Тогда толкучки не будет и санитарам легче таскать, не ожидая очереди когда весь поток залезет в один вагон.

Вот молодой безусый солдатик с огнестрельным в бедро. Кровотечение остановлено, но кость, возможно, задета.

— Этого в операционную, срочно, — скомандовал Иван Павлович санитару. — Скажите Женечке, пусть готовит инструменты.

Следующий. Крепкий унтер с рваной раной, стискивающий зубы от боли. У этого осколочная рана, но неглубокая. Уже и зашили даже. Неплохо, надо сказать, зашили.

— На перевязку, в лазаретный вагон.

Третий раненый, совсем юный, с лихорадочным блеском в глазах, тяжело дышит. Рука забинтована наспех. На бинтах — грязные пятна. Иван Палыч, приподняв повязку, увидел почерневшую кожу и гной.

— Газовая гангрена начинается. Этого в операционную, немедленно.

Четвёртый солдат — черепная травма, сотрясение, похоже. Переломов нету.

— В лазаретный! Под наблюдение.

Среди носилок мелькнула необычная для здешних мест фигура. Молодая женщина, в измятом платье сестры милосердия, тяжело дышала, держась за живот. Большой живот. Очень большой. Беременная!

Лицо девушки, бледное, с тёмными кругами под глазами, то и дело искажалось от боли. Рядом суетился старичок, поддерживая её под локоть.

— Что вы тут… Вам нужна помощь? — спросил Иван Палыч, подходя.

Старик, вытирая пот со лба, торопливо объяснил:

— Господин доктор, нужна! Помощь очень нужна! Вот Марина Федоровна, санитарка наша, из станционного медпункта, который разбомбили. Она одна живой и осталась, и то потому что на улицу вышла. А так бы и ее… — старик встрепенулся, начал более строже, докладывая: — В общем, санитарка, в положении, девять месяцев уже. Родить вот-вот должна, на станции некому помочь. Ни врачей, ни повитух. Если её тут оставить, ребёнок погибнет. И она, поди, тоже. Кто роды то примет? Заберите её в поезд, умоляю! Помогите ей. У вас и инструмент необходимый имеется, и помещение, и бинты, и тепло.

Иван Палыч нахмурился, оглядывая женщину. Марина, стиснув зубы, тяжело дышала, её руки дрожали на животе.

— Почему не в город? У нас все-таки санитарный поезд, не родильный.

— Город далеко, — выдохнула она, голос слабый, но твёрдый. — Дороги разбиты, а у меня… скоро по сроку. Завтра-послезавтра. Пожалуйста, доктор…

Иван Палыч посмотрел на платформу. Конечно, не положено так делать, только раненных и солдат. Но какой к черту устав, когда новую жизнь спасти нужно?

— Хорошо, — сказал он, кивнув фельдшеру. — В лазаретный вагон её, живо. Женечку позови, она поможет. Я приму роды, если дойдёт до того. Но сперва — осмотр.

Старик с облегчением выдохнул.

— Доброе у вас сердце, доктор! Мариночка, ну что ты молчишь? Поблагодарил доктора!

Марина прошептала: