Тим Волков – Санитарный поезд (страница 24)

— А если не послушают назначь всем двойную клизму!

Марина рассмеялась. Хороший знак.

— По вашим подсчётам, когда срок родов? — продолжил расспрос доктор. — Акушерка дату ставила?

Марина задумалась, теребя край одеяла.

— Она говорила, завтра или послезавтра. Но схваток пока нет, только тянет низ живота иногда.

— Тянет, но не регулярно? Боли? — уточнил он, чтобы исключить начало родов.

— Нет, не регулярно. Просто… тяжело, — вздохнула она. — Как будто камень там.

Иван Палыч кивнул, проверяя пульс на её запястье.

— Пульс 80, нормальный. Женя, подай тонометр. — Он измерил давление. — 120 на 80, тоже в норме. Температуру мерили?

Женя, подав тонометр, ответила:

— Утром была 36 и 7. Сейчас, вроде, без жара.

— Отлично. — Доктор осторожно ощупал живот Марины, определяя положение плода. — Голова внизу, предлежание правильное. Марина, боли при нажатии нет? — Он слегка надавил, следя за её реакцией.

— Нет, не больно, — ответила она, расслабившись.

— Хорошо. — Иван Палыч выпрямился. — Состояние удовлетворительное. Будем наблюдать. Если тянущие боли участятся или воды отойдут, сразу зовите меня. Пейте больше жидкости, отдыхайте. Женя, проследи, чтобы она ела лёгкое — бульон, кашу.

— Хорошо, Иван Павлович.

Доктор вышел. У перехода в штабной вагон доктор наткнулся на Завьялова. Тот стоял, прислонившись к стене, в расстёгнутом халате, держа папиросу.

— Иван Павлович, — буркнул Завьялов, выпуская дым. — Опять всех спас? Марина твоя уже родила, или всё геройствуешь? — Его тон был колким, с едва скрытой насмешкой.

— Степан Григорьич, ваше беспокойство напрасно, — сухо ответил доктор. — Роды пока не начались, наблюдаем. Работы хватает, как и у вас.

Завьялов фыркнул, затянувшись.

— Работы, говоришь хватает? А ты сам ее находишь, причём дополнительную. — Он бросил окурок на пол, растирая его каблуком. — Мы беременных вообще-то не берем на поезд, или забыл? Только раненных и военных. По уставу санитарного поезда гражданских, да ещё беременных, брать запрещено. Военный состав, не богадельня. А ты её в лазарет определили, как герой.

Иван Палыч нахмурился. Усталость мешала спорить, но слова Завьялова задели.

— Степан Григорьич, не бросать же её было. Станция разбомблена, врачей нет, роды вот-вот. Оставь её там — и она, и ребёнок погибли бы. Устав уставом, а совесть где?

Завьялов фыркнул, затянувшись.

— Совесть, говоришь? А если она рожать начнёт, а мы под обстрел в это время попадем? Или карантин ужесточат из-за неё? Ты подумал, Петров? Или ты за славой бегаешь?

Иван Палыч, сжал кулаки.

— Я не за славой гонюсь. Если устав важнее жизни, то какие мы к черту врачи?

Завьялов скривил губы, но ничего не сказал. Швырнул окурок под ноги, развернулся на каблуках и ушел.

«Чует сердце еще доставит проблем», — понял Иван Павлович, провожая коллегу взглядом.

Санитарный поезд мчался сквозь ночь, рассекая бескрайнюю степь, укрытую снегом. Вьюжило. Метель набирала силу, завывал ветер, швыряя в окна вагона колючую снежную крупу. Мигали тусклые лампы в коридорах, отбрасывая дрожащие тени на стены, стук колёс тонул в рёве бурана.

Иван Палыч, стоя у окна в жилом вагоне, смотрел в темноту. Смену сдал и уже давно пора было спать. Но не спалось. Думалось о разном, но все больше о Зарном. Как там все? Как Аглая? Справляется ли с больницей? Как Гробовский? Как отец Николай? И конечно же как там Анна Львовна?

В вагонах было холодно, несмотря на топившиеся печи; пар от дыхания оседал на стёклах. За окном степь казалась бесконечной — ни огонька, ни деревца, только белый хаос снега, кружащего в свете паровозного фонаря.

Вьюга усиливалась. Ветер бил в борта вагона, словно пытаясь сорвать его с рельсов.

Внезапно поезд замедлил ход, лязг сцепок стал тяжелее, и паровоз издал протяжный гудок. Иван Палыч, придерживаясь за поручень, нахмурился — остановка в такой глуши? Зачем?

Не спалось. Поэтому решил узнать в чем дело у коменданта — он наверняка сейчас тоже еще не спит.

В штабном вагоне, за откидным столом, заваленным бумагами, сидел Александр Иванович, хмурый, с покрасневшим от холода лицом. На столе дымиться кружка с чаем. Рядом Трофим Васильевич Глушаков, поправляя повязку на глазу, листал рапорт.

— Александр Иваныч, что стряслось? Почему стоим? — спросил Иван Палыч, входя.

Сидоренко, подняв взгляд, буркнул:

— Снежный занос, чёрт его дери. Рельсы завалило, паровоз не тянет. Пришлось тормозить. — Он сплюнул в сторону, явно злясь.

— Так надо почистить, — предложил доктор. — Выгоним мужчин, кто может стоять, лопаты найдём. Расчистим и поедем.

Сидоренко скривился, отмахнувшись.

— Не снег там, Иван Палыч, лёд. Ходил только что, смотрел. Всё сковало коркой, толщиной в ладонь. То ли влажность большая. То ли еще из-за чего. Настоящие торосы! Не отдолбить и за три дня. — Он стукнул кулаком по столу, чай плеснулся. — Проклятая степь!

Глушаков, отложив рапорт, тихо вздохнул:

— А раненые ждут… Если застрянем, беда. Что делать-то, Александр Иваныч?

Сидоренко молчал. Ответа у него не было. Молчал и Иван Павлович, не зная что предложить. И только вьюга выла все громче, словно насмехаясь над ними.

Глава 10

— Телеграф работает? — спросил Иван Павлович, кивнув на аппарат, стоящий у стены. — Надо в управление железной дороги сообщить. Пусть высылают помощь.

Глушаков, поправляя повязку на глазу, буркнул:

— Телеграф-то работает, но в такую бурю…

— А что, Трофим Васильевич, других вариантов то нет, — согласился Сидоренко. — Надо пробовать. Вызовем помощь. Ну и сами с утра попробуем еще подолбить лед.

— А сейчас?

— Сейчас выходить наружу нельзя — ночь и сильная метель. Слышишь как завывает? — строго ответил Сидоренко. — Персоналом не нужно рисковать. Лучше переждать до утра. А телеграмму…

— Александр Иванович, давай ты на аппарате этом, — сказал Глушков. — Ты умеешь.

Сидоренко сел за стол. Спросил:

— Что отправлять?

— Пиши, голубчик: «Санитарный поезд, двести верст западней станции Шаховская, застрял в заносе. Лёд на рельсах. Срочно нужна бригада со снегочистительными машинами, роторными или плугами. Есть раненые, и… роженица. Ждём ответа».

Сидоренко застучал ключом, отправляя депешу. Вагон опять дрогнул от порыва ветра.

— Вот ведь занепогодилось! — вздохнул Глушков.

— Есть! Отправил.

— Теперь что? — спросил Иван.

— Ждать, — пожал плечами Сидоренко. — Сейчас получат, потом начальнику отнесут, потом тот доложит выше, решение примут, ответ состряпают… в общем не раньше утра. Пока отдыхать, Иван Павлович, набираться сил. Завтра будет трудный день.

Утро хороших новостей не принесло. Телеграф молчал, а погода… Бушевало в бескрайней степи. Бушевало так, что занесло поезд снегом почти под самую макушку. Серое и тяжёлое небо не обещало просвета.

Закутавшись в шинель, Иван Палыч вылез из вагона. Для этого правда пришлось некоторое время помахать лопатой, чтобы освободить двери.

— А снег какой… плотный! — проворчал доктор. — Будто прессуют его.

— В здешних краях всегда такая погода, — сообщил Глушаков, следуя следом. — До самого декабря тихо. А потом как даст мороз в один день, да как снега начнут идти. У меня из этих мест тетка родом, в детстве ездил к ней как-то в гости. Помню, так же было. Дальше проедем, там спокойней погода будет.

Вышли наружу. Степь. Бескрайная и белая. Ни домика, ни огонька. Даже стало как-то не по себе.