Тим Волков – Падение (страница 6)
Быстрее!
Не подвел бы «Дукс»… Не застрял бы!
Утробно рыча двигателем, мотоцикл несся по узкой тропе, распугивая лесную дичь. Хлестали по лицу ветки…
Еще выстрел…
Мазилы!
Впереди вдруг резко посветлело, показался больничный забор, и стоявшая прямо на повороте машина — огромное, сверкающее лаком и хромом авто, напоминавшее старинную карету.
Тормоз!
Да где же он?
Не работает, что ли? О-о-х!
Попрыгивая на ухабах, «Дукс» со всей дури въехал прямо в лаковый автомобильный бок!
Анютка очнулась в палате. Белый потолок, распахнутое окно… И, вроде бы, ничего не болело!
— Ну вот и пришла в себя!
Рядом, на краю койки, улыбалась девушка в накрахмаленном белом халате — заведующая больницей Аглая. Аглая Федоровна…
Верно, можно было б и встать…
— Анюта, не торопись! — послышался мужской голос. — Успеешь еще набегаться.
Девчоночка повернула голову… и ахнула… Прямо перед ней, вытянув правую ногу, сидел на больничном табурете Иван Павлович Петров, замнаркома и бывший земский доктор. Вполне себе живой и здоровый.
Глава 3
Всё вижу отчётливо, до последней доли секунды. Не хочу видеть, но вижу. Рывок Потапова. Его глаза — в них нет страха, только холодная самоубийственная решимость. И ветер, который уже не воет, а ревёт, заполняя собой всё, вытесняя мысли, звуки, даже боль.
Падение — не такое, как в кошмарах. Не долгое. Резкий, стремительный удар в спину, который выбивает из лёгких весь воздух и погружает мир в густой, ватный мрак.
Падение…
Вниз. В бездну. В черноту. В объятия самой смерти. Или…
Нет, смерти нет. Жизнь. Через боль, черноту, мрак, но жизнь.
Прихожу в себя от капель. Холодных, редких. И от тишины. Глухой, гулкой, без воя ветра. Лежу на спине, и над головой колышется что-то тяжёлое, грубое, пропускающее скудный серый свет. Брезент. Я проваливаюсь на растянутый над нижней смотровой площадкой еще один брезент. Он прогибается, но не рвётся, превращаясь в гамак над пропастью.
Что за черт? И тут понимаю — внизу тоже ремонт.
Первое чувство — не боль, хотя всё тело ноет одним сплошным синяком. Первое чувство — изумление. Я жив. Абсурдно, невероятно жив. Ключица горит огнём, каждый вдох даётся с хрипом, но я дышу. Не вериться еще долго. Жив? Жив вроде.
Потом приходит страх. Где Потапов? Замираю, прислушиваюсь сквозь звон в ушах. Ни криков, ни стона, ни шагов по металлу где-то выше. Только шорох брезента да отдалённый, приглушённый гул города, доносящийся снизу сквозь стальные переплетения. Он ведь тоже упал. Значит тут, на нижнем этаже.
Но его там нет.
Пытаюсь пошевелиться. Брезент опасно качается. Замираю снова, понимая: одно неловкое движение — и этот импровизированный спасательный плот сложится, отправив меня в окончательный полёт. Нужно выбираться. Ползком, медленно, распределяя вес.
И тут слышу шаги. Быстрые, лёгкие, но твёрдые. Они приближаются по настилу где-то сбоку, под этим самым брезентовым потолком. Затаиваюсь, сердце колотится где-то в горле. Кто? Рабочий? Сторож? Или… Потапов решил убедиться в результате? Если так, то я уже точно ничего не смогу ему противопоставить — тело уже не слушается меня.
Я хочу впиться ему в горло, но не могу пошевелиться. Остаётся только смириться с судьбой.
Край брезента над моей головой приподнимается. В щель, озарённую тусклым светом, заглядывает лицо. Бледное, с огромными, тёмными глазами, в которых застыл целый калейдоскоп — ужас, надежда, неверие, ярость.
Анастасия.
Она не говорит ни слова. Её пальцы, в тонких кожаных перчатках, впиваются в грубую ткань, оттягивают её ещё сильнее. Её взгляд сканирует меня за мгновение — жив, в сознании, двигаюсь.
— Не шевелись, — её голос тихий, хриплый от напряжения. — Там край. Я тебя вытащу.
Она исчезает. Слышится скрежет, лязг — она тащит что-то тяжёлое. Потом её руки снова появляются в просвете, теперь с обрывком верёвки, содранным, судя по всему, с тех же лесов.
— Держись, — её следующее приказание. И я послушно хватаюсь за петлю, которую она сбрасывает. Моё левое плечо взвывает от протеста, но я стискиваю зубы.
Она вытягивает меня не силой — её сил не хватит. Она создаёт точку опоры, направление, пока я, цепляясь здоровой рукой за рёбра каркаса под брезентом, выползаю из своего тряпичного чистилища. Ткань рвётся, скользит под ногами, но вот моя пятка нащупывает твёрдый металл края площадки. Ещё рывок — и я вываливаюсь на холодный, ребристый настил, в узкий служебный проход между стеной башни и ограждением.
Мы сидим там, в полумраке, прислонившись спиной к холодной стали. Я — дышу прерывисто, она — не сводит с меня глаз, будто проверяя, не мираж ли.
— Где он? Где Потапов? — спрашиваю я наконец, едва разжимая губы.
Анастасия медленно качает головой.
— Не знаю. Я видела, как вы падали. Вместе. Потом… только ты. На этом. — Она кивает на провисший, порванный брезент. — Его нигде нет.
Значит, Потапов пролетает мимо. Мимо этого случайного шанса. Его путь вниз — прямой. В голове мелькает его последнее выражение лица. Удивление? Нет. Принятие. Солдат, выполнивший приказ, даже ценой себя.
Анастасия касается моей руки.
— Ты истекаешь кровью. И ключица… Нужно уходить. Сейчас тут будут все.
— Да, ты права.
Мы с трудом поднимаемся. Идем к лифту.
Париж все так же лежит внизу, ожидая как два призрака сходят с эшафота его самой знаменитой башни, чтобы продолжить свою войну.
Когда Иван Павлович закончил свой рассказ, в палате повисла напряжённая тишина. Казалось, даже стук собственного сердца Иван Павлович слышал отчётливо. Он откинулся на подушку, чувствуя невероятную усталость, будто с него сняли тяжёлый, невидимый панцирь, который он нёс все эти дни.
Первой пришла в себя Анюта. Она не закричала и не бросилась его обнимать — болела нога после столкновения с автомобилем. Лишь радостно выдохнула:
— Живы!
Иван Павлович слабо улыбнулся.
— Как видите. И вернулся в Зарное. Да не один. Со мной моя супруга, Анна. Нас на две недели отправили в санаторий — в бывший трактир «Гранд-Отель».
— Отдохнуть и подлечиться?
— Это тоже, но… На самом деле… для другой работы.
Все понимающе кивнули.
— А газеты? — не выдержал Василий, его взгляд жадно ловил каждое слово доктора. — Ваша… гибель? Ведь написано же было.
— Дезинформация, — ответил Иван Павлович прямо, глядя в глаза юноше. — Специально так сделали. У Потапова могли остаться сообщники. Пусть те, кто его послал, пусть думают, что проблема решена. Легенда о гибели дает нам время. Возможность скрыться, вернуться и работать, не оглядываясь. До поры.
Тут уже не выдержал Юра Ростовцев. Он вскочил с табурета, прислонившегося к стене, и его обычно сдержанное лицо озарила такая искренняя, почти детская радость, что в палате стало словно светлее.
— Да вы… вы просто герой, Иван Павлович! Настоящий! С башни… и жив! И еще объявление! Как в детективных книгах!
Иван Павлович улыбнулся.
Аглая Фёдоровна, до сих пор стоявшая молча у изголовья со скрещёнными на груди руками, наконец расслабила плечи. Суровые морщинки вокруг глаз разгладились, и она покачала головой, но уже с лёгкой, тёплой улыбкой:
— Герой-герой… Эх, Иван Павлович, вечно вы куда-то…
— Аглая, не ругайся!
— Да я ведь не со зла. Жалко просто вас. Ну слава Богу. Живой. Здравый. Анну приводите ко мне на чай, слышите?
— Обязательно, — улыбнулся Иван Павлович. — Но сначала — дело.