Тим Волков – Падение (страница 46)

Заведующий складом стекольного завода, промокнув лысину носовым платком, сразу же предъявил накладные:

— Да вот же! И подпись… И печать! У нас все строго. Мы, кому попало, не отдадим.

Интересная оказалась подпись — сам черт не разберет. В скобочках, как положено, расшифровка — «Лапин»! Только почему-то печатными буквами.

Печать же… Солидная, синяя… Да уж, известно, что за печать… Значит, Потапов ее Конторе пока не вернул. Или вернул, но не сразу…

— А что за человек приходил, не помните?

— Помню. И очень хорошо, — завскладом неожиданно улыбнулся. — Лет сорока. Жилистый, худой, в очках. В пальто таком солидном, с выпушкой. Чисто выбрит. Глаза маленькие, цвет я не разглядел… А запомнил я его по волосам! Длинные такие, как у анархистов! И челка — на самый лоб.

Доктор потер переносицу… Понятно! Если это был Потапов, то именно под челкой он и спрятал шрам.

Межведомственная Комиссия ВЧК и Наркомздрава вновь собралась в кабинете доктора уже под вечер. По традиции пили чай.

— Угощайтесь! — опять же, по традиции, Иванов притащил большой кулек с баранками. И вообще, он сейчас сиял, как именинник.

— Вышли на взрывника, — пояснил Шлоссер. — Вообще, интересно… Ну да Валдис сейчас расскажет.

— Да уж, расскажу, — чекист поудобнее устроился на стуле. — Похвастаюсь!

Да ведь и было, чем хвастать! Сказать по правде, Иванову никак не давал покоя рассказ бандитской подружки Варвары Стрелковой, о той непонятной вещице — то ли книге, то ли альбоме — что незадачливый мазурик Мылкин притащил вместе с лекарствами в Троицкое.

— Понимаете, знавал я в свое время аж целых трех взрывников… Не простых, а в своем роде гениев! Одного ты, Иван Палыч, знаешь… вернее, знал.

Доктор передернул плечами и зябко поежился. Сразу вспомнились взрывы в Зареченске, заложенная в правительственном экспрессе бомба… Вот уж, действительно, то еще вышло знакомство!

— А что остальные двое? — напряженно уточнил доктор.

— Оба — эсеры… Обоих выдал охранке Азеф! — Валдис с укоризной качнул головой. — Иван Палыч! У тебя сейчас весь чайник выкипит!

— Ах, да, да, — всполошился хозяин кабинета. — Ты рассказывай, рассказывай!

— Один — Левенштейн, Лейба Моисеевич, он же — Леонид Митрохин… Рванул с каторги в побег да где-то в Сибири и сгинул. Или затаился… В общем, не слышно. Так вот, любил он бомбы под всякие предметы маскировать — под вазы, под книги…альбому фотографические… Откроешь такой альбомчик — и бабах!

— Альбом! — доктор затаил дыхание. — А второй?

— Второй — его ученик. Некий Баринов… Кличка «Барин». То ли Леонид, то ли Петр… Он по-разному представлялся.

— Петр Сергеевич, — с деланным равнодушием дополнил доктор. — Петр Сергеевич Баринов. Преподавал на кафедре химии… не знаю, правда, где… Потом — эсер, бомбы, каторга… Работал провизором в аптеке Ферейна.

— Да-а… Именно там он и работал! — удивленно протянул Иванов. — А ты откуда знаешь?

— От фельдшера… Ну, от того, из Бутырки… Думаю, в аптеке должны адрес Баринова знать.

— Знают, — хмыкнув, Валдис похлопал себя по груди. — Адресок-то уже у меня в блокноте.

— Так что мы сидим? — заволновался Иван Павлович. — Едем же!

Чекисты переглянулись.

— И на каком основании мы его арестуем? — хмыкнул Шлоссер. — Сорока весточку на хвосте принесла?

— Не надо никого арестовывать, — доктор уже надевал пальто. — Я к нему зайду и поговорю.

— Что-что?

— Ну, приглашу на работу! Как представитель фармацевтической фабрики. Если он откажется и скажет, что работодатель у него уже есть… там дальше видно будет. Если у него в квартире лаборатория… Может, я что и замечу, я же медик! Даже специфический запах, который вам ничего не даст. Квартира у него отдельная?

— Там что-то типа студенческой мансарды. Под самой крышей.

— Ну вот! Так едем же!

— Ох, Иван Палыч! На авантюру толкаешь.

— Я просто зайду! Поговорю, посмотрю… А вы подстрахуете.

Все вчетвером поехали на наркомздравовской «Минерве» с водителем.

— Померанцев переулок, семь, — Иванов продиктовал адрес, словно таксисту. — Знаешь, где?

— А то! — тряхнув челкой, отозвался шофер. — Бывший доходный дом Мелетеных. Приметный такой, с мансардой…

— Да-да, с мансардою, да.

Машину плавно покачивало на узкой мостовой. Пахло паленой листвою и дымом. Позади вдруг послышался вой сирены! Водитель поспешно прижался к тротуару, пропуская красную пожарную машину с лестницей и помпой.

— Горит что-то! — высунулся в окошко доктор.

— Да видим, — Иванов отрывисто кивнул и пригладил растрепавшиеся волосы рукою.

Впереди, над крышами, рвался к небу огромный столб черного дыма! Иван Палыча вдруг охватили самые нехорошие предчувствия.

— Ну, все, приехали, — остановив машину, обернулся шофер. — Вон ваш седьмой дом. Где пожар на крыше!

Горели мансарды… И горели, надо сказать, здорово! Пожарные проворно разворачивали шланги…

— Такой взрывяга был! — переговаривались столпившиеся обыватели.

— Да уж, бабахнуло, так бабахнуло!

— Эвон, в соседних домах стека повылетали!

— Говорят, керосин там, на чердаке, хранили!

— Керосин? Да что вы, милейший! Судя по взрыву, больше на динамит похоже.

Заработала помпа. Из пожарный шлангов рванули вверх мощный водяные струи. Из парадного вдруг выскочил пожарный, подбежал к старшему, поправляя на ходу закоптившийся от дыма шлем:

— Лука Фомич! Вызывай милицию. Там труп обгорелый!

Глава 21

Октябрь 1919 года встречал Москву пронзительным, колючим холодом, не свойственным сентябрю. По булыжным мостовым кружили желтые листья, смешиваясь с мусором и обрывками агитационных плакатов.

Политическая жизнь билась неровным, тяжелым пульсом. Москва еще не отошла от потрясений, которые сотрясали страну еще совсем недавно. На вокзалах, забитых теплушками и мешочниками, было не протолкнуться. Говорили, что в вагонах едут не только красноармейцы, но и тиф — страшный спутник гражданской войны, косивший армии похлеще пулеметов. Сыпняк уже поднимал голову в губерниях, и медики понимали: если не остановить заразу сейчас, к зиме она выкосит и тылы, и фронт. Про «испанку» тоже чего много говорили, хотя и боролись с ней уже нещадно.

Из действующей власти многие кивали в одну сторону, где стоило искать помощи, особенно в вопросах медицины.

Иван Павлович Петров стоял у окна своего временного кабинета в здании Наркомздрава на Сретенке и смотрел, как дворник сгребает мокрые листья в кучи.

На столе за спиной лежали два документа. Слева — тезисы, набросанные его собственной рукой прошлой ночью, когда он не мог уснуть, ворочаясь на жёсткой казённой койке. Справа — официальная повестка, доставленная нарочным из Наркомздрава.

Спор, раздиравший сейчас ведомство, был ему хорошо знаком. Слишком хорошо. Он помнил ещё земские больницы, где старый фельдшер, учившийся «с руки», ставил диагнозы точнее иного столичного эскулапа. Но он помнил и другое — как в полевых лазаретах этой войны молодые мальчишки, едва умевшие отличить скальпель от пинцета, загубили сотни жизней, когда приходилось действовать быстро.

«Красные профессора» — их называли так за глаза, хотя некоторые действительно носили в петлицах маленькие красные банты, — кричали о мобилизации. О том, что фронт требует санитаров, что болезни косят армии быстрее пулемётов, что нельзя ждать три года, пока выучат идеального специалиста. «Давайте ускоренные курсы! Три месяца — и в окопы! Пусть учатся на месте, на живых!»

Их оппоненты, старые земцы, хмурили седые брови и цитировали Пирогова. Они говорили, что фельдшер, не знающий основ, опаснее любого врага. Что он не вылечит, а искалечит, занесёт заразу, поставит не тот диагноз. Что спешка в медицине всегда оборачивается братскими могилами.

Иван Павлович отошел от окна, сел за стол, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове всплыло лицо того солдата, с гангреной после неудачно наложенного жгута одним врачом. Мальчишка лет девятнадцати, умер в страшных мучениях. Жгут перетянул артерию, но фельдшер забыл его ослабить вовремя, и нога омертвела. «Учили же, — бормотал потом тот фельдшер, сам почти мальчишка, с трясущимися руками. — Учили, да я не понял… спешили очень».

Но он помнил и другое. Помнил, как сам, в восемнадцатом, в эшелоне с ранеными, делал перевязки сутки напролёт, пока не падал без сил. Если бы не те самые «недоучки», что помогали ему таскать носилки и держать инструменты, половина раненых просто истекла бы кровью, не дождавшись очереди.

Он открыл глаза и снова посмотрел на свои записи. На полях, карандашом, он набросал схему, которая родилась ночью. Не компромисс — выход.

Три уровня подготовки.

Первый — трёхмесячные курсы для санитаров-носильщиков. Их задача — не лечить, а эвакуировать, оказывать первую помощь под присмотром, распознавать симптомы, чтобы вовремя позвать старшего. Минимум теории, максимум практики в полевых условиях.