Тим Волков – Падение (страница 28)

Когда Гробовский вместе с местным милиционером вошёл в баню, он ожидал увидеть дерзкие рожи. Вместо этого его встретили два испуганных, голодных саженца с огромными глазами полными животного страха. Увидев форму, они не стали убегать. Мишка, тот, что постарше, лет десяти, просто закрыл лицо руками и заплакал. Испугался. Гришка, помладше, прижался к нему, всхлипывая.

— Всё, хлопцы, — сухо сказал милиционер. — Ату. В тюрьму за расхищение народного добра. А то и к стенке.

Слово «стенка» подействовало на них как удар тока. Гришка вцепился в брата. А Мишка вдруг поднял на Гробовского мокрое, грязное лицо. В его глазах, помимо ужаса, мелькнула дикая, отчаянная надежда.

— Товарищ начальник! — выпалил он, голос срываясь на визг. — Не в тюрьму! Мы всё отдадим! Икону… мы её…

— Икону вы уже угробили, — холодно перебил Гробовский. Ему было и жалко их, и противно от этой грязной суеты, когда решались судьбы государства.

— Мы можем… мы можем рассказать! — Мишка говорил быстро, путаясь, хватая Гробовского за полу шинели. — Про… про того доктора! Из больницы! Про того, за которым следят!

Воздух в бане словно загустел. Гробовский медленно присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчишкой. Его голос потерял официальную сухость, став тихим и очень опасным.

— Какого доктора? Что видели? Говори. Чётко.

— Доктора Петрова, — прошептал Мишка, оглядываясь, будто боялся, что его услышат даже здесь. — Мы… мы ночевали в стогу за больницей, когда того барина привозили. Потом… потом мы видели. Одного мужика. Он тоже следил. Не как вы. А тайком. Из-за забора. Днём и ночью. Он нам даже… — мальчик заглотал слюну, — … он нам даже дал хлеба разок, чтобы мы не шумели и не вылезали, когда он за больницей сидел. Сказал: «Тихо тут, наблюдательный пункт». А потом, вчера… вчера мы у колодца видели, как он с другим говорил. Тот другой спрашивал: «Ну что, доктор-то выходит?» А наш мужик сказал: «Выходит. Ждём указаний. С товарищем Веретенниковым всё чисто, молчит»…

Глава 13

— С товарищем Веретенниковым все чисто — молчит, — потерев переносицу, негромко повторил доктор. — Не знает ничего толком — потому и молчит.

— Так я же говорю! — Гробовский хмыкнул и достал портсигар.

Друзья продолжали давно начатый разговор на больничном дворе, усевшись на лавочку под старою липой.

— И, знаешь, мне кажется, коли б Веретенников знал что-то действительно важное… — сунув в рот папироску, чекист чиркнул спичкой. — Так его б убрали давно. Поверь, Иван Палыч, возможностей у этой конторы хватит. И корни у нее — везде! Особенно — на транспорте. Тот же Викжель, думаешь, тогда, в восемнадцатом, бесследно сгинул? Исчез, растворился? Ага, как же! Все нужные люди до сих пор на местах. Не боятся никаких чисток.

Викжель… — припомнил доктор. Всероссийский исполнительный комитет профсоюза железнодорожников. Могучая и влиятельная контора… была. И немало крови новой власти попортила. Естественно, никуда она не сгинула — до конца не разгромили, щупальца, метастазы, остались. Срослись с Конторой… вернее, влились… А, может быть, этот вот «Временный верховный орган» — в какой-то мере тот же Викжель? По времени все вполне складывается. В таком разе, Гробовский абсолютно прав — прикрышка у этой конторы серьезная.

— Интересно… — Иван Павлович сунул в рот сорванную у лавки травинку, пожевал задумчиво. — Интересно, кто их крышует?

— Что-что? — не понял чекист.

— Ну, прикрывает на самом верху… Рыков? Бухарин? Троцкий?

— Троцкий — вряд ли, — выпустив колечками дым, Алексей Николаевич покачал головой. — А вот Бухарин, Каменев, Зиновьев… Это — вполне. А, впрочем, что ты беспокоишься-то, Иван Палыч? Все одно мы с тобой этого не узнаем. Не то, чтоб никогда, но — в ближайшее время точно.

— Так что же делать-то?

— Действовать! Рано или поздно они за печатью придут, — докурив, Гробовский бросил окурок в урну. — Или похитрее чего придумают. К примеру — шантаж! Тебя или меня… Через жен достанут… Или обвинят в неправильной политической линии, причем так все устроят, что не отмоешься.

— Ты, Алексей, сказал — действовать…

— Да! — резко кивнул чекист. — Сейчас они на время затихарились — ждут указаний. Я так думаю, день-два ничего предпринимать не будут. А то и больше! Будут планировать, думать… а потом еще согласовывать с начальством! Вспомни, что мальчишки подслушали?

— С начальством? — доктор презрительно хмыкнул. — Скорее уж — с главарями!

— Ну, или так… — согласился Гробовский. — Ты, Иван Палыч, пойми — московских мы сейчас не достанем. А вот тех, кто здесь… Тут теперь наш ход! Давай-ка посмотрим, что мы про них знаем?

Иван Павлович повел плечом:

— Да ничего мы о них не знаем, честно-то говоря!

— А вот тут ты не прав! — погрозив приятелю пальцем, чекист вытащил еще одну папироску.

— Ты б Алексей, не курил бы так много! — недовольно бросил доктор. — Вредно ведь!

— Зато думать хорошо помогает! — Алексей Николаевич рассмеялся и продолжал, чуть понизив голос. — Беспризорники видели двоих. Оба не местные. Один — который их угощал — худощавый, в серой толстовке и кепке. Лицо — желтоватое, узкое, мешки под глазами…

— Желтоватое лицо, — протянул Иван Павлович. — С печенью, верно, проблема. Или — поджелудочная.

— Погоди, Иван, не перебивай!

Гробовский продолжал дальше, и, следуя его мыслям, доктор тоже вставлял свое слово.

Второго типа мальчишки толком не запомнили. Сказали только, что в очках, и шляпе. Еще — темно-серый пиджак. И — бритый. Ни бороды, ни усов.

Первого приятели договорились называть «Конторский», второго — «Наниматель». Судя по словам беспризорников, именно таким и выглядели отношения незнакомцев. Типично деловые отношения.

Гробовский так же предположил, что кто-то из них — Конторский или Наниматель — мог быть причастен к заражению «приворотного зелья», а так же — к событиям в городском парке и убийству монтера Грачева, которое так и не удалось раскрыть.

— Ну уж, — не выдержал доктор. — Тут уж пока что — вилами по воде!

— И все же исключать такого не будем. Примем, как версию.

Чуть помолчав, Иван Палыч вдруг вскинул голову, предположив, что чужих, явно городских, людей вполне мог видеть и кто-то и местных.

— Видеть-то, наверняка — видели, — убрав папироску обратно в портсигар, неожиданно рассмеялся чекист. — Только ты представь, сколько тут каждый день городских! Вон, на площади перед лабазом — целый рынок. За продуктами приезжают, что-то меняют, покупают, продают… Толкучка! А сейчас еще и грибы-ягоды… Черника поспела, малина… Подберезовики, говорят, пошли…

На это доктору возразить было нечего. Тут собеседник был полностью прав — именно так дела и обстояли.

Однако же…

— Скауты! — хлопнув себя руками по коленкам, выкрикнул Иван Палыч. — Скауты! Они ведь день-деньской по деревне… То военная игра у них, то топографические съемки, то еще что-то… Вот мы их мать-командиршу и спросим! Я про Анюту Пронину говорю.

— Ох уж, эта Анютка, — Гробовский улыбнулся в усы. — Учудила с приворотным-то зельем, ага. А все любовь! Бедный Витя…

— Не любовь это, а первая влюбленность, — «учебным» голосом поправил доктор. — Бывает, случается у девушек в пубертатный период. Потом обычно проходит.

Алексей Николаич закашлялся:

— Пубе… Тьфу! А ты откуда знаешь-то? Ах, да, у тебя ж жена педагог! Как, кстати, Анна Львовна, что-то давненько я ее не видал.

— Ничего Анна Львовна, тьфу-тьфу… — улыбнулся Иван Палыч. — Да, Анютка к нам частенько заходит. Болтают сидят… Вот я и поспрошаю! Мало ли — запомнили кого?

Скауты оказались на высоте! Потому как, не простые, а «красные», да, к тому же — имени Гийома Каля, борца за счастье трудового французского крестьянства.

Уже вечером Иван Павлович имел полный словесный портрет Нанимателя! Лет сорока, худой, жилистый, одет в темную с узкими полосочками, «пару» — пиджак и брюки, бывшие в моде еще до войны. Лиц бритое, худое, на носу — очки в темной роговой оправе. Серая фетровая шляпа. И еще — суетлив. На месте спокойно не стоит, все время руками дергает… Каких-то подробностей или особых примет скауты не запомнили — близко к мужчине не подходили, видели издали.

Иван Палыч даже немножко задумался — портрет почему-то показался каким-то смутно знакомым… Хотя, нет. Мало ли жилистых да суетливых людей?

Второго — Конторского — скауты тоже приметили, и описали в точности, как и братцы беспризорники — худощавый, в серой толстовке и кепке. Желтое лицо.

А еще — он приехал на бричке! Вернее сказать, на одноколке, запряженной гнедой лошадью. Видели, как поехал в сторону железнодорожной станции…

Туда же на следующий день наведался и Гробовский. Расспросил кассира, телеграфиста, уборщицу…

— Да, да, заходил такой! Как вы сказали — желтолицый, — тряхнув длинными волосами, вспомнил телеграфист Викентий Андреевич. — В столицу две телеграммы отбил. Одну — в наркомат путей сообщения, вторую — в наркомпрос!

— Телеграммы? — насторожился чекист. — А текс вы случайно не припомните?

— Попытаюсь…

Викентий Андреевич наморщил лоб:

— М-м-м… В наркомат путей сообщения — что-то такое, простое… банальное даже… Он, видно, снабженец… Просил какие-то накладные в депо… Да, и что все заверит печатью на месте.

— Печатью… на месте? — волнуясь, переспросил чекист.

— Да-да, именно так. А подпись простая — Андреев.