Тим Волков – Падение (страница 27)
Не скрип двери — её открыли мастерски. А тихий, едва уловимый звук, будто кошка ступала по линолеуму. Иван Павлович замер, прильнув к щели. В луче света от уличного фонаря, падающего в окно, он увидел тень. Невысокую, стремительную, знакомую. Лаврентий.
Тот двигался как призрак. Он обошёл стол, даже не взглянув на бумаги. Его цель была одна — старый, массивный сейф в углу. Замок на нём был простой, и Гробовский намеренно не стал его менять, лишь имитировал сложную пломбу из сургуча и шпагата, которую легко было сковырнуть.
Лаврентий проработал меньше минуты. Раздался мягкий щелчок. Дверца сейфа отворилась беззвучно. Он запустил руку внутрь, нащупал холщовый мешок, быстро развязал его. Пальцы выудили из груды вещей тот самый «металлический предмет цилиндрической формы». Конечно же это была не печать, а тяжелая латунная гильза от артиллерийского снаряда, которую Гробовский положил для веса и правдоподобия.
В этот момент в ординаторскую ударил яркий свет. Гробовский щёлкнул выключателем. В дверях, перекрывая выход, встали его люди.
— Ну что, товарищ Веретенников? Нашли свою «печать»? — спокойно спросил Гробовский, выходя из укрытия. В его руке был наган.
Лаврентий замер на долю секунды. Его лицо, освещённое теперь ярко, исказила не ярость, а холодная досада — как у шахматиста, попавшего в очевидный, но досадный просчёт. Он бросил взгляд на гильзу в своей руке, потом на Гробовского и Ивана Павловича.
— Поздравляю, — тихо сказал он. — Хорошо сыграли. Для провинции.
Он не бросился бежать. Не полез за оружием. Он просто медленно выпрямился, положил гильзу на стол. Его движения были почти церемонными.
— Руки за голову. Прислониться к стене, — скомандовал один из «санитаров», уже держа наготове наручники.
Лаврентий послушно поднял руки. Но его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Ивану Павловичу.
— Доктор… Вы ведь понимаете, что это только начало? Меня возьмут. Но организация… она не я. И теперь вы у них в списке. Под самым первым номером.
Его взяли быстро и без лишнего шума. Когда его уводили, Гробовский обменялся с Иваном Павловичем взглядом. План сработал. Они поймали зверя. Но настоящая охота, возможно, только начиналась.
Допросы длились двое суток. Гробовский использовал всё: и давление, и измор, и даже попытку сыграть «своего парня». Бесполезно.
Лаврентий молчал.
Он сидел на жёстком стуле в кабинете Гробовского, прямой, почти недвижимый. Его лицо было каменной маской. Он не отнекивался, не огрызался, не требовал защиты, не торговался. Просто молчал. Взгляд его был устремлён в точку на стене позади Гробовского, будто он видел там нечто бесконечно более интересное.
— Веретенников, — хрипел Гробовский, вставая и обходя стол. — Ты в курсе, на каком основании тебя держим? Попытка кражи казённого имущества. Это — расстрел. Но это ерунда. Мы знаем про Оболенского. Мы знаем про марки. Мы знаем про печать. Твои сообщники уже в панике, они тебя сольют. Единственный шанс выжить — это выйти из этой игры первым. Понимаешь?
Ни одной мышцы на лице Лаврентия не дрогнуло.
К исходу вторых суток Гробовский, с краснотой в глазах от бессонницы и бессильной злости, вышел в коридор, где его ждал Иван Павлович.
— Ничего. Ни единого слова. Ни имени, ни «попить», ни «в сортир». Он как будто выключился. Как болванка. Дурака включил, — Гробовский закурил, руки его чуть дрожали от ярости и усталости. — Мы не можем его вечно держать по статье о краже гильзы. Через день придётся либо отпустить, либо… отправить этапом в губернию, и там его похоронят в бумагах или, что вероятнее, просто выпустят по дороге «за недостатком улик». У него крыша, Ваня. Крепкая. И она уже давит на мое начальство. Мне звонят, «рекомендуют» не усердствовать.
Иван Павлович молча слушал. Тупик был абсолютным. Лаврентий — замок, а ключ, казалось, выброшен навсегда.
— А что если… — медленно начал Иван Павлович, — … он молчит потому, что ему нечего говорить?
— Как это? Он же исполнитель, он всё знает.
— Знает ли? Представь себя на его месте. Тебе дают задание — найти и забрать печать у Зарудного. Ты знаешь, что это важно. Но знаешь ли ты —
Гробовский задумался, выпуская дым.
— Ты хочешь сказать, он — расходный материал высшего сорта. Его задача — молчать, а не говорить. И его хозяева это прекрасно понимают. Значит, пытаться его сломать бесполезно.
— Совершенно бесполезно, — кивнул Иван Павлович. — Значит, нужно действовать в обход него. Нужно заставить их зашевелиться. Пока он у нас, они в ступоре. Они ждут, сломим мы его или нет. Нужно дать им понять, что мы его сломали. Или… что мы нашли нечто более ценное, чем он.
В глазах Гробовского мелькнула искра.
— Информационную провокацию? Рискованно.
— А что мы теряем? Он всё равно замолчал. Дело упёрлось в стену. Нам нужен толчок.
Их план был прост и дерзок.
На следующий день по больнице и тут же — по всему Зарному — пополз слух, пущенный «санитаром» Гробовского в чайной. Якобы задержанный в больнице вор оказался не простым жуликом, а агентом белых, и на допросе у Гробовского он дал обширные показания. Не просто о краже, а о целой сети заговорщиков в губернии, связанных с саботажем на железной дороге. И что в связи с этим из губернского ЧК выехала особая группа для проведения арестов.
Слух был туманным, но от этого — ещё страшнее. Главная «утка» заключалась в том, что задержанный якобы рассказал про тайник с компроматом где-то в районе станции «Заринская».
Расчёт был на то, что хозяева Лаврентия не смогут проверить, врут он или нет. Но они не могут и игнорировать угрозу — вдруг он и вправду сломался и начал болтать? Или вдруг чекисты и вправду нашли что-то помимо него?
Игра началась. Теперь Гробовский и Иван Павлович сидели не в кабинете, а на станции «Заринская», в служебной будке путевого обходчика, которую Гробовский наскоро превратил в наблюдательный пункт. Они ждали, кто придёт проверять несуществующий тайник. Это была отчаянная ловушка, но иного выхода из тупика молчания Лаврентия у них не было.
Теперь всё зависело от того, насколько нервными окажутся те, кто прятался в тени.
Кабинет Гробовского тонул в сизой дымовой завесе и стопках неразобранных бумаг. Следователь, с красными от бессонницы глазами, пялился в стену, мысленно прокручивая безрезультатные допросы Лаврентия. Каменная башка. Тупик.
В дверь тихо постучали, она с каким-то виноватым скрипом приоткрылась. На пороге стоял старик. Дряхлый, одет скромно, с лицом, испещрённым морщинами глубже, чем колеи на просёлочной дороге. В руках он мял шапку, и пальцы его, кривые от работы и артрита, дрожали.
— Товарищ… начальник? — голос прозвучал хрипло, неуверенно, словно старик боялся, что его выгонят за сам факт своего появления.
Гробовский с трудом перевёл взгляд с призраков заговора на этого живого, но бесконечно мелкого с точки зрения государственных масштабов, человека.
— В чём дело, отец? Приёмные часы по личным вопросам — по средам.
— Это… это не личное, товарищ. Это… кража. — Старик сделал шаг внутрь. — Уж не серчайте, выслушайте… У меня… у меня икону украли. Николу Угодника. И ризу с неё, серебряную, што мать покойная… — голос его дрогнул и сорвался. Он беспомощно потёр кулаком запавшие глаза. — Всё погибло, всё… а это последнее… Всю ночь дверь на запоре была, а утром — взломана, и её нет. Ребятишки, говорят, по соседству, шпану видели…
Гробовский вздохнул, глубоко затянулся, папироса затрещала. Икона. Серебряный оклад. Деревенская драма в то время, когда решается судьба не какого-то там оклада, а, возможно, целых железнодорожных составов и стратегических грузов. Мелкое хулиганство на фоне государственных преступлений.
Он уже открывал рот, чтобы отделаться формальной отпиской или согнать старика на милиционера, но что-то остановило. Может, абсолютная, неподдельная горечь в старых глазах?. Или, может, профессиональный зуд, требовавший хоть какого-то, но конкретного действия после дней бесплодного допроса? А может, просто нужно было на минуту убежать от каменного лица Лаврентия в мир, где зло было простым и осязаемым?
— Ладно, — буркнул Гробовский, хватаясь за блокнот. — Садись. Как звать? Где живёшь? Подробно, давай, всё как было. Только без слёз. Слезами делу не поможешь.
Дело о пропавшей иконе старика Ефима Гробовский взял больше для очистки совести. Местный скандал, бытовуха. Икона «Николая Чудотворца» в серебряном окладе — всё, что осталось у старика от прежней жизни и погибшей семьи. Для Ефима — крушение мира. Для Гробовского — фон, на котором разворачивается настоящая война.
Но привычка к порядку и военная дисциплина заставляли его делать всё по правилам, даже мелочь. Он опросил соседей, осмотрел лачугу со взломанной дверью. В грязи у порога нашёл след сапога, грубый, но рядом — несколько мелких, босых следов. Вывод напрашивался сам: взрослый науськивал, дети лезли в щель.
Беспризорников в Зарном знали всех в лицо. Двое самых отпетых, братья Мишка и Гришка «Кособокие», сгинули как раз после кражи. Их нашли через день в полуразрушенной бане на окраине, где они пытались содрать серебро с оклада тупым гвоздём, безнадёжно испортив и дерево, и металл.