Тим Волков – Падение (страница 25)
— Дыши, — сквозь зубу прошипел Иван Павлович, продолжая ритмично давить на грудину, помогая сердцу гнать кровь. — Дыши, чёрт тебя дери, дыши!
Глаза Зарудного открылись. Они были мутными, полными животного ужаса и непонимания. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Цианоз медленно отступал от его лица, сменяясь смертельной бледностью.
— Аглая, строфантин, подкожно, сейчас же! — Иван Павлович наконец прекратил массаж, проверяя пульс. Он был слабым, сбившимся, но это был пульс. Жизнь, едва теплящаяся, возвращалась.
Когда Аглая сделала укол, а они с доктором уложили Зарудного, подложив подушки, чтобы облегчить дыхание, в палату уже сбегались перепуганные больные из тех, кто мог ходить.
— Ничего, — хрипло сказал Иван Павлович, глядя на Аглаю. — Грабитель. Пытался украсть вещи больного. Я спугнул, он выпрыгнул в окно. Все по кроватям.
Когда суета улеглась, Иван Павлович опустился на табурет у койки. Руки тряслись. Теперь тряслось всё. Зарудный смотрел на него. В его мутных глазах, помимо ужаса, появилось что-то новое. Не благодарность. Нечто более страшное — полное, безоговорочное понимание своей зависимости. Он был мёртв. Дважды за сутки. И оба раза этот человек возвращал его с того света.
— Он… пришел… — прохрипел Зарудный, едва шевеля распухшими губами.
— Пришел. Ушёл, — коротко отрезал Иван Павлович. — Но он теперь знает, где вы.
«Красникову бы надо сообщить. И Гробовскому», — подумал Иван Павлович.
Хотел спокойно отдохнуть в родном Зарном, а тут такие дела творятся! Что ни день, то суета. Да еще какая! Со стрельбой тебе, да с погонями!
Да, обязательно сообщить Гробовскому. Это логичный, единственно правильный ход с точки зрения закона и самосохранения. Человек пытался совершить убийство в государственном учреждении. Его нужно ловить. ЧК для того и существует. Но мысль тут же упиралась в новые вопросы, острые, как осколки того самого окна.
«Что я скажу? Что неизвестный мужчина душил пациента подушкой? А кто этот пациент? Начальник Наркомпути. Спросят — зачем? Придётся рассказать про марки. Про Оболенского. Зарудный соучастник получается… Арестуют, и выздороветь не дадут толком».
Но даже не это сейчас пугало.
«Лаврентий убил Оболенского. Зарудный — соучастник аферы и свидетель этого убийства. Его арестуют как мошенника и, возможно, соучастника убийства. Его расстреляют».
Он посмотрел на бледного, дышащего с хрипом Зарудного. Этот человек был преступником. Скорее заложником обстоятельств. А еще он был его пациентом. Дважды спасённым. Врачебный долг говорил: защитить. Голос рассудка твердил: сдать властям, отстраниться, пока не поздно.
«Лаврентий теперь знает и меня. Он видел моё лицо. Он знает, где я живу. Он не оставит свидетеля». Это тоже нужно учесть.
Иван Павлович встал, подошёл к разбитому окну. Стекло хрустело под сапогами. Холодный воздух обдувал лицо. Под окном не было видно ни крови, ни явных следов. «Профессионал».
Да, в таком деликатно деле поможет только Гробовский.
Гробовский сидел напротив Ивана Павловича в тесной ординаторской. Пили чай.
— Ну что, Иван, держи. Ответ пришел. По твоему запросу насчёт гражданина Оболенского, Сергея Владимировича, бывшего дворянина, коллекционера.
Иван Павлович взял листок. Прочитал скупые строчки.
Он перечитал дважды, будто надеясь найти между строк нечитаемое. Потом поднял глаза на Гробовского.
— Ничего?
— Ни шиша, — подтвердил тот, закуривая. — Ни тебе тела, ни заявления от родни, соседей, никто его в пропавших не числит. Тишина. Как в воду канул твой коллекционер. Если, конечно, он вообще существовал.
— Странно…
— Вот именно, что странно. Дом есть, а тела нет, — Гробовский выдохнул дым колечком. — Значит, варианта два. Либо твой больной, этот… Зарудный, да?.. Либо он сочинил всю историю от первого до последнего слова. Фантазии богатые у человека на высоком посту. Нервы, понимаешь, сдали. Сердце шалит, мозг тоже мог поплыть. Галлюцинации, бред преследования — оно часто так бывает.
Иван Павлович покачал головой, отодвигая бланк.
— Нет, Алексей Николаевич. Не поплыл. Я наблюдал за ним. Да, он в стрессе, на грани, испуган до полусмерти. Но речь связная, память детальная, последовательность событий не нарушена. Он называет даты, имена, детали интерьера, диалоги. Бред так не строится. Он слишком… логичен для вымысла.
— Тогда загадка, — Гробовский прищурился. — Если он не выдумал, значит, убийство было. А если убийство было — где результат? Куда дели труп? Неужели Лаврентий, этот его однокашник, один, без связей, смог так чисто замести следы? В городе-то? Это пахнет уже не любительским мошенничеством, а работой системы. Той самой, — он многозначительно постучал пальцем по фуражке с синим околышем, лежавшей на столе.
— Той самой, — мрачно согласился Иван Павлович. — Но зачем? Заметь, убить Оболенского в ходе ограбления — одно. Сделать так, будто его никогда не было — совсем другое. Это требует ресурсов. И цели.
Они помолчали, каждый обдумывал эту зияющую пустоту в месте, где должно было лежать тело.
— А может, — осторожно начал Гробовский, — он всё-таки не убил его? Оглушил, ограбил, а старикашка потом очнулся, да тихо скончался где-нибудь в углу? Или, испугавшись, сбежал из города? Такое могло быть.
— Зарудный уверен, что видел смерть. И потом — Лаврентий явно не из тех, кто оставляет свидетелей в полусознательном состоянии. Он бы добил. Если уж пошёл на такое.
— Тогда возвращаемся к началу. Где тело? — Гробовский развёл руками. — Его нет в официальной картине. Значит, оно либо где-то очень хорошо спрятано (в лесу, в фундаменте, в печи), либо…
— Либо его «официально» нет, но оно есть где-то ещё, — закончил мысль Иван Павлович. — В неофициальном морге. В подвале какого-нибудь учреждения, которое не отчитывается перед горздравом. Куда свозят «неудобные» трупы.
Взгляды их встретились. Оба понимали, о чём речь. Война породила не только фронты, но и свои, тёмные закоулки, где люди исчезали без документов и следов.
— Это уже совсем другая история, Ваня, — тихо сказал Гробовский. — Если за твоим больным охотится не просто жулик, а крыша из этих самых тёмных закоулков… то тебе тут, в этой больнице, с одним маузером, не отсидеться. И мне, — он кивнул на себя, — со всеми моими бумажками, тоже.
— Что предлагаешь?
— Пока — ничего. Сидим, пьем чай и думаем. Твой больной — единственная зацепка. Нужно выжать из него всё. Не про марки — про связи Лаврентия. С кем он мог работать? Кто мог помочь убрать тело? Что они с Оболенского взяли, кроме денег? Может, не только деньги? Документы, может? Поддельные бланки со старой печатью? Коллекционер-то бывший чиновник, у него могло быть что угодно. Допросить можем еще раз Зарудного?
— Пока нет — плохое состояние, можем ухудшить.
— Жаль. Тогда будем ждать.
Иван Павлович кивнул. Загадка исчезнувшего тела висела в воздухе тяжёлым, неразрешимым грузом. Но она же была ключом. Если найти ответ на вопрос «где тело?», можно было понять масштаб и цели игры. А пока эта загадка делала историю Зарудного не бредом сумасшедшего, а страшной, вполне реальной ловушкой, в которой оказались они все.
Гробовский ушёл. Иван Павлович остался один в ординаторской, и тишина после ухода его друга показалась особенно гнетущей.
Он уже собирался зайти к Зарудному, чтобы вновь попытаться вытянуть из него хоть какую-то ясность, когда в дверь влетела перепуганная Аглая.
— Иван Павлович! К нему! Плохо… очень плохо…
Он сорвался с места. В палате Аркадий Егорович бился в предсмертной агонии. Лицо его посинело, глаза выкатились, полные немого ужаса и мольбы. Он хватал ртом воздух, но лёгкие не слушались. Это был второй, финальный удар. Спазмы сводили его массивное тело.
Иван Павлович бросился к нему, уже зная, что никакой морфий и строфантин не помогут. Это конец. Он успел лишь обхватить его за плечи, пытаясь хоть как-то удержать, облегчить эти последние муки.
— Аркадий Егорович! Держитесь! — крикнул он, понимая всю бессмысленность слов.
Зарудный уставился на него. В его взгляде, сквозь боль и страх, вспыхнула последняя, яростная искра сознания. Он с трудом поднял руку, сжатую в кулак, и судорожно потянулся к халату доктора.
Аглая метнулась к шкафу за шприцем. Иван Павлович уже рвал на больном рубаху, оголяя массивную, покрытую холодным потом грудь. Его пальцы искали и не находили пульс на сонной артерии — только слабую, аритмичную дрожь где-то в глубине.
«Асистолия», — пронеслось в голове ледяным диагнозом. Он взметнул кулак и обрушил его ребром на грудину Зарудного. Тело судорожно дёрнулось, но сердце молчало.
— Адреналин! Внутрисердечно! — рявкнул он, не оборачиваясь, уже набирая в шприц из ампулы, которую сунула ему в руку Аглая. Игла вошла в межреберье, в направлении сердца, с едва уловимым, страшным хрустом. Он ввёл раствор, почти не надеясь. Руки сами продолжили ритмично, с нечеловеческой силой, вдавливать грудину, пытаясь завести остановившийся мотор. Аглая, бледная как мел, дыша ему в затылок, схватила кислородную подушку и прижала маску к посиневшему лицу Зарудного, беззвучно шевеля губами в молитве.