Тим Волков – Падение (страница 23)

Но он не ушёл. Он медленно опустил альбом на стол и снял пенсне.

— Любопытно, — произнёс он задумчиво. — Совершенно любопытно. Качество исполнения, конечно… провинциальное. Но в этом, знаете ли, есть своя прелесть. Отпечаток эпохи. И главное — история. Вы говорите, весь тираж уничтожен? Официально?

— Официально, — подтвердил Лаврентий. — Есть акт. При свидетелях. Все документы предоставим. Этот экземпляр — единственный, сохранённый для истории. По счастливой случайности он оказался в наших руках.

Оболенский кивнул, его взгляд снова скользнул по марке. И тут в его глазах я увидел не разочарование знатока, а нечто иное. Азарт охотника за уникальным. Ему была важна не идеальная полиграфия, а сам факт: УНИКАЛЬНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР. Раритет, которого нет ни у кого. Даже если это раритет из грязи и страха. Для настоящего коллекционера это иногда важнее безупречного качества.

— Да, да… единственный экземпляр, — повторил он, и в его голосе зазвучали нотки того самого восторга, с которым он когда-то показывал мне «Маврикия». — Это… это настоящая находка. Живой документ нашего безумного времени. Аркадий Егорович, вы предлагаете мне кусочек истории. Пусть и не самой парадной её стороны.

Он взял альбомчик в руки ещё раз, почти с нежностью.

— Я готов приобрести её. Назовите вашу цену.

Лаврентий выпалил сумму. Она была… скромной. Не в тысячу раз меньше, чем он сулил мне в своих фантазиях, но вполне ощутимой. Однако для настоящего раритета такого уровня — просто смешной. Я ждал, что Оболенский начнёт торговаться, что он скажет: «За эту мазню? Да вы шутите!»

Но Сергей Владимирович лишь задумчиво покачал головой.

— Цена… цена разумная. Учитывая обстоятельства. — Он посмотрел на меня. — Вы согласны, Аркадий Егорович?

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Мне было стыдно даже за эту «разумную» цену.

И тут произошло нечто неожиданное. Лаврентий, который всегда жаждал золотых гор, вдруг… согласился. Просто кивнул.

— Устраивает. Деньги — наличными. И все дела.

Он говорил быстро, торопливо, будто боялся, что Оболенский передумает. Будто для него было важно не выжать максимум, а просто продать. Быстрее. И покончить с этим.

— Уважаемые господа, сумму я, разумеется, понимаю и считаю её справедливой. Но… носить с собой такие деньги в нынешние времена? — Оболенский развёл руками, и в его жесте была вся старая, дореволюционная осторожность. — Это было бы верхом легкомыслия. Деньги — у меня дома, в надёжном месте.

Лаврентий мгновенно переменился в лице. Неудовольствие сменилось лихорадочной решимостью. Под столом его нога резко и болезненно ткнула меня в голень.

— Ну что ж, Сергей Владимирович, дело ясное, — заговорил он быстро, нарочито бодро. — Мы понимаем. Тогда, может, проедем к вам? Оформим всё на месте, быстро, без лишних свидетелей. Аркадий Егорович, ты как считаешь?

Он посмотрел на меня и вновь ткнул ботинком. Я, чувствуя, как язык прилипает к нёбу, забормотал:

— Д-да… конечно… это… разумно. Мы можем… проехать… Если конечно не против…

Оболенский, казалось, даже обрадовался. Видимо, наша готовность приехать к нему домой развеяла последние сомнения в серьёзности намерений.

— Прекрасно! — сказал он. — Моя квартира совсем недалеко. Пойдёмте, я провожу.

Мы вышли. Ехали в извозчичьей пролётке в тяжёлом, гнетущем молчании. Лаврентий сидел, напряжённый как струна, его пальцы нервно барабанили по колену.

Квартира Оболенского поразила меня. Она была как осколок другого мира, застрявший в новой, серой реальности. Тёмное, полированное дерево, тяжёлые портьеры, хрустальные люстры, обёрнутые тканью, но всё равно мерцавшие в полумраке. Пахло воском, старыми книгами и каким-то дорогим табаком. Казалось, время здесь остановилось в 1916 году.

Сергей Владимирович провёл нас в кабинет, уставленный книжными шкафами и витринами. В одной из них я мельком увидел знакомые альбомы.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, указывая на кожаные кресла. — Я составлю вам расписку о намерении купить, а пока… позвольте, я достану деньги.

Он подошёл к большому, старинному сейфу, искусно встроенному в стену за картиной. Повернул комбинацию замка. Раздался мягкий щелчок. Он потянул на себя массивную дверцу.

И в этот момент всё произошло так быстро, что сознание отказалось это воспринимать.

Лаврентий, который всё это время стоял позади меня, вдруг метнулся вперёд. В его руке блеснуло что-то тёмное. Раздался оглушительный. Следом второй.

Сергей Владимирович Оболенский не вскрикнул. Он просто осел на пол, прижавшись спиной к открытой дверце сейфа. На его белой рубашке быстро расползалось алое пятно.

Я застыл, не в силах пошевелиться. В ушах звенело от выстрелов. Глаза отказывались отрываться от этого пятна, которое становилось всё больше и больше.

Убили… Друга моего убили… Из-за меня…

Лаврентий нагнулся над телом. Его движения были быстрыми, деловитыми, словно ничего и не произошло. Он запустил руку внутрь сейфа и стал вытаскивать оттуда пачки денег. Не только советские червонцы — мелькали иностранные банкноты, золотые монеты в холщовых мешочках. Брал все. Он совал их в глубокие карманы своего пальто, в специально прихваченную холщовую сумку. Его лицо было сосредоточенным, как у рабочего на конвейере. Ни страха, ни сожаления. Только жадность и расчёт.

Он даже не посмотрел на марку, которая так и лежала на столе в своём альбомчике. Она была ему уже не нужна. Это был лишь предлог. Приманка. А настоящей добычей был этот сейф, о котором он, видимо, знал или догадывался.

Только когда карманы оттянулись, он обернулся ко мне. Его глаза были пустыми.

— Всё, Аркаша. Поехали. Быстро.

Я не мог двинуться с места. Я смотрел на бездыханное тело Оболенского, на лицо, которое минуту назад было живым и заинтересованным. На кровь, медленно растекающуюся по узорному персидскому ковру.

— Ты… ты убил его, — прошептал я, и мой голос прозвучал как чужой.

— Он сам виноват! — резко бросил Лаврентий, хватая меня за руку и таща к выходу. — Кто хранит такие деньги дома? Самоубийца! Мы просто… ускорили процесс. Теперь у нас есть всё. Всё, понимаешь? Мы можем жить. Настоящей жизнью!

Но его слова не доходили до меня. В голове гудело только одно: я был соучастником. Я привёл убийцу в этот дом. Я сидел и молчал, пока моего старого знакомца, человека, который доверился мне, хладнокровно застрелили у меня на глазах. Из-за денег. Из-за этой жалкой, грошовой аферы с маркой, которая оказалась всего лишь ключом к настоящему грабежу.

Я — не просто мошенник. Я — соучастник убийства. И нет мне прощения. Ни от людей, ни от Бога, в которого я уже не верю. Ни даже от моего собственного, разбитого сердца.

— Нет.

— Что «нет»? Не время для капризов. Идём. — Лаврентий обернулся, недовольно нахмурившись.

— Я не пойду с тобой. Ты… ты убил его. Я видел. Я всё видел. — Я попытался вдохнуть полной грудью, но боль сжала лёгкие тисками. — Я пойду… пойду в милицию. Всё расскажу. Всё.

В его глазах что-то щёлкнуло. Всё тепло, вся показная братская хитрость исчезли в мгновение ока. Осталась только сталь. Холодная, отполированная жестокость. Его лицо стало маской — непроницаемой и смертельной.

— В милицию, — повторил он медленно, растягивая слова. — Ну что ж… Решил стать честным, Аркадий Егорович? Поздно. Ты уже в грязи по уши.

Он поднял руку. Я увидел чёрный круг дула.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я рванулся от двери, в прихожую. Оглушительный хлопок ударил по ушам. Что-то со свистом просвистело у виска и разбило стекло шкафа за моей спиной. Звон падающих осколков, крик в собственной голове: «Беги!»

Я бежал — спотыкаясь о собственные ноги, хватая ртом липкий, пыльный воздух коридора. Помнил только одно: чёрный ход. Слуга когда-то показывал. Я нащупал скобку, рванул дверь на себя и вывалился в тёмный, вонючий двор. Сзади — тяжёлый топот. Второй выстрел. Пуля шлёпнулась в сырую землю у моих ног.

Тьма переулков поглотила меня. Я метнулся налево, направо, под забор, через груду развалин. Сердце колотилось нестерпимо, каждый удар отдавался в висках и в челюсти, глухая боль за грудиной разливалась горячей волной, сковывая дыхание. Я хрипел, как загнанный зверь. А он… он бежал легко. Я слышал его шаги — ровные, преследующие. Он не спешил. Он знал, что я не уйду. Что сердце моё сейчас само добьёт меня за него.

Вокзал. Мысль вспыхнула, как последняя спичка. Толпа. Поезда.

Я вылетел на перрон, едва не упав под ноги какой-то женщине с узлом. Глаза застилал пот и пелена. Я искал глазами надписи, таблички. «Зарное». Где-то видел это расписание… малая станция, глухомань… там можно спрятаться.

Гудок. Шипение пара. Состав трогался.

Последний прилив адреналина. Я бросился к ближайшему вагону, схватился за холодную, липкую ручку подножки. Какая-то женщина в форме что-то крикнула, пытаясь оттолкнуть меня. Я вгляделся в неё своим перекошенным лицом — и она отшатнулась, испуганно замолчав. Я втянулся внутрь, рухнул на деревянную лавку в полутьме.

Через запотевшее стекло я увидел его. Он стоял на перроне, неподвижный, как столб. Не бежал, не кричал. Просто смотрел. Его взгляд, тяжёлый и обещающий, прошёл сквозь стекло, через расстояние, и впился в меня. «Я найду тебя», — говорил этот взгляд. «Где бы ты ни был».

Больше я не думал. Существовала только боль. Она поселилась в груди, раздулась, стала больше меня самого. Она душила, давила, выжимала из меня жизнь с каждым стуком колёс. Картинки мелькали перед закрытыми веками: изящный почерк на конверте, алое пятно на ковре, жадные пальцы Лаврентия, сгребающие золото. Я был соучастником. Я был трусом. И теперь я умирал. Справедливо.