Тим Волков – Маски и лица (страница 30)

— Гони, Кузьма! Как на пожар!

Тяжёлый автомобиль взревел и рванул в ночь.

Москва мелькала за окном тёмными силуэтами домов, редкими фонарями, расплывающимися в лужах после недавнего дождя. На Пречистенке, одной из самых тихих и аристократических улиц старой Москвы, царила кромешная тьма. Лишь в одном месте, у массивного трёхэтажного здания бывшего «присутственного места» — дореволюционной канцелярии с толстыми стенами и высокими окнами, — тускло светился одинокий фонарь, выхватывая из мрака шикарная ландо с поднятым верхом. Ландо стояло наискосок у тротуара, словно брошенное наспех. Вороной конь беспокойно переступал ногами.

«Минерва» с визгом тормозов остановилась в двадцати шагах. Дверцы распахнулись.

— Оружие, — тихо сказал Валдис, первым выскакивая на мостовую. Его наган уже был в руке.

Иван Павлович, хоть и врач, машинально проверил свой браунинг в кармане пальто. Шлоссер, выйдя с другой стороны, бесшумно обошел ландо, прикрывая спутников.

Из здания доносились приглушённые звуки: грохот, крик, звон разбитого стекла. Бой шёл внутри.

Валдис, прижимаясь к стене, жестом показал на парадную дверь — она была приоткрыта. Шлоссер кивнул, указывая на чёрный пролом подворотни — служебный вход.

— Я — внутрь, — прошептал Валдис. — Максим, ты с заднего. Иван Павлович, прикройте здесь, у ландо. Никого не выпускайте.

Пригнувшись, он юркнул в распахнутую дверь и растворился в темноте подъезда. Шлоссер метнулся в сторону подворотни.

Иван Павлович остался один у лакированного экипажа. Сердце колотилось. Он заглянул в ландо. Внутри — пусто. На сиденьях валялась смятая газета, пустая бутылка. Но на козлах, на облучке, лежала синяя драповая фуражка. И тут же, под сиденьем, он заметил длинный, узкий футляр из тёмной кожи, похожий на футляр для хирургических инструментов.

Он потянулся к дверце ландо, чтобы открыть её и заглянуть внутрь футляра. Но в этот момент из темноты подворотни вырвалась фигура. Не Шлоссер.

Высокий, широкоплечий мужчина в тёмном пальто и кепке. В одной руке он нёс небольшой ящик, в другой — револьвер. Его лицо, освещённое светом фонаря, было бледным и перекошенным злобой.

Их взгляды встретились. На долю секунды в глазах незнакомца мелькнуло удивление, сменившееся яростью.

— Полицай⁈ — прохрипел он и, не целясь, резко вскинул руку с револьвером.

Иван Павлович инстинктивно отпрыгнул за колесо ландо. Глухой выстрел разорвал тишину Пречистенки, пуля со звоном ударила в лакированный борт, отскочила рикошетом.

Из здания в ответ на выстрел донёсся новый взрыв голосов, ещё один выстрел — уже изнутри. Потом — грохот падающей мебели и чей-то отчаянный крик: «Держи его!»

Громила, озираясь, метнулся не к улице, а обратно в подворотню, туда, где только что скрылся Шлоссер.

Нащупав в кармане браунинг, Иван Павлович рванул за преступником.

После отбытия Ивана Павловича и чекистов на Пречистенку в больнице воцарилась напряжённая, выжидательная тишина. Леонид Ковалёв остался дежурить в небольшой комнате при лаборатории, отведённой ему как помощнику наркома. Идти домой не хотелось.

Рука под бинтом ныла тупой, назойливой болью, но он даже не обращал на это внимания — голова была занята совсем другим.

«Через кровь…» — эта мысль, возникшая днём, теперь гвоздём сидела в мозгу. Новая форма передачи… Если это правда, то всё меняется. Маски, карантин, дистанция — всё это становится полумерой. Вирус превращается в призрака, способного проникнуть через царапину. Его нельзя ни увидеть, ни остановить обычными способами. Но как это доказать? Как поймать невидимку?

Кровь. Если через нее передается, то в ней след и должен остаться.

Идея зажглась в нём с такой силой, что он не мог усидеть на месте. Ждать утра, ждать, пока в Москве появится ещё десяток жертв с мелкими ранениями? Нет. Доказательства нужно искать здесь и сейчас.

Он вышел в пустой ночной коридор. В хирургическом госпитале, даже ночью, жизнь не замирала — доносились приглушённые шаги дежурных сестёр, стоны из палат. Ковалёв направился в самый дальний, тихий корпус — патологоанатомическое отделение и лабораторию. Там, он знал, иногда засиживался до ночи один человек.

Дверь в серологическую лабораторию была приоткрыта, из щели лился тусклый свет керосиновой лампы. Ковалёв постучал и вошёл.

За столом, заваленном пробирками, колбами и увесистыми фолиантами, сидел пожилой человек в выцветшем халате. Платон Игнатьевич Ветров. Сухопарый, с жидкими седыми волосами, зачёсанными за большие уши, и толстыми очками в стальной оправе на кончике носа. Он был одним из последних докторов «старой школы» — до революции работал в институте экспериментальной медицины, знал европейские языки и методики, которые сейчас многим казались ненужной блажью.

— Товарищ Ковалёв? Леонид? — удивлённо поднял голову Ветров. — Вы ещё здесь? А я слышал, весь цвет наркомздрава и ЧК на штурм какого-то притона умчался. Думал, вы с ними укатили.

— Не совсем, Платон Игнатьевич. Я к вам по делу. Мне нужна ваша помощь. Срочно. Идея появилась, которая не терпит до утра.

Ковалёв сел напротив и без предисловий изложил свою гипотезу: новый путь заражения через кровь и необходимость найти в крови переболевших следы встречи с возбудителем.

Ветров слушал, не перебивая, медленно протирая стекла очков. Когда Леонид закончил, старый серолог тяжело вздохнул.

— Мысль, конечно интересная, но то, о чём вы говорите… это область иммунологии. Наука тёмная, полная предположений. Агглютинация, преципитация, реакция связывания комплемента… Методики сложны, реактивы дефицитны. И что вы хотите найти? Антитела? Да, мы предполагаем их существование. Мечников, Эрлих… Но увидеть их, измерить…

— Но можно попытаться обнаружить их наличие косвенно! — продолжил Ковалёв.

— Косвенно?

— У нас есть сыворотка выздоровевших. От той же Лоры Ротенберг, которую лечили экспериментальным препаратом. Её кровь должна быть особенно интересна. И есть сыворотка от погибших — та, что взяли при вскрытии. Если в крови выживших есть некий защитный фактор, которого нет у погибших… если мы сможем показать, что эта сыворотка что-то делает с заразным началом…

— Это что же, как с тифом хотите?

— Примерно.

Ветров посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Вы предлагаете искать иглу в стоге сена, не зная, как выглядит игла, — сказал он наконец. — Впрочем… стог этот у нас под боком. И ночь длинная. — Он встал и подошёл к холодильному шкафу, громко скрипнувшему дверцей. — У меня есть образцы. Сыворотка трёх выживших после тяжёлой формы «испанки». И… небольшой запас стерильных фильтратов из лёгочной ткани умерших. Предполагаемого возбудителя, прошедшего через фильтр Шамберлана. Я готовил их для своих опытов… которые никто не санкционировал и не финансировал. Я пока все принесу, а вы поставьте чайник.

Через полчаса все было готова. На столе, под ярким светом настольной лампы (Ветров подключил её к редкой в госпитале розетке), стояли ряды пробирок. Ветров с невозмутимым видом алхимика разводил препараты, перемешивал, звенел стекляшками.

— Мы проведем грубый, но наглядный опыт, — пояснял он Ковалёву. — Метод нейтрализации in vitro. В эти пробирки я внесу фильтрат, предположительно содержащий заразное начало. А в эти — добавлю к нему сыворотку переболевших. Потом эту смесь введём подкожно лабораторным кроликам. Если в сыворотке есть нейтрализующее вещество — кролик, получивший «обработанную» смесь, должен заболеть слабее или не заболеть вовсе.

— А где мы возьмём кроликов ночью? — спросил Ковалёв.

— В виварии на чердаке, — усмехнулся Ветров. — Я их там для личных нужд держу. Не для еды, для науки. Идёмте.

Опыт был поставлен грубо, с массой допущений, но Леонид понимал — сделать лучше сейчас не получится. Пока кролики в своих клетках спокойно жевали капусту, не подозревая о своей роли, Ветров и Ковалёв вернулись к микроскопу.

— А теперь давайте посмотрим на то, что мы можем увидеть, — сказал Платон Игнатьевич. Он приготовил мазки крови: от здорового донора, от недавно заболевшего и от выздоровевшего. — Мы не увидим сам вирус. Но мы можем увидеть реакцию клеток.

Он настроил микроскоп, и Ковалёв прильнул к окуляру. В поле зрения копошились лимфоциты, эритроциты… ничего особенного.

— Сейчас, — прошептал Ветров. Он капнул на мазок немного того самого фильтрата, а затем специальный краситель. — Если в сыворотке есть специфические антитела, они должны связаться с антигенами в этом фильтрате. А связанный комплекс… может дать едва уловимый осадок, который окрасится иначе.

Минуты тянулись мучительно долго. И вдруг Ковалёв заметил то, чего не было в других мазках. Вокруг некоторых клеток и в межклеточном пространстве появилась едва заметная, тончайшая дымка из мельчайших окрашенных гранул. Нечто, напоминающее иней.

— Видите? — голос Ветрова дрогнул от волнения. — Это… это оно. Черт вас побери, вы оказались правы! Неспецифическая реакция преципитации. Крайне слабая, но она есть! Её нет в мазке больного в остром периоде. И нет в мазке здорового. Она есть только у переболевшей. Её кровь узнаёт этот фильтрат. В ней есть что-то, что с ним реагирует.

Ковалёв выпрямился.

— Это подтверждает, — тихо сказал он, — что болезнь вызывает специфический агент. И организм способен вырабатывать против него защиту. Значит, и наш искусственный штамм, передающийся через кровь, — это тоже специфический агент. И против него… теоретически… тоже можно выработать защиту. Вакцину.