Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 9)
— Да пока никак, — закуривая «Зефир», покачал головой чекист. — Понимаешь, все Замоскворечье прошарили — никто из шпаны парня с разными глазами не вспомнил…
— Жаль, — Иван Павлович, прищурясь, глянул на небо. — Дождь, верно, сегодня будет.
— А, может, и разнесет, — выпустил дым Иванов. — Но все же, кое-что выяснили…
— Так-так!
— Немного, правда, но… У кого-то из тамошних беспризорных был приятель с Сухаревки. Считай, сосед твой! Тоже беспризорник… И кличка у него — Семафор! Смекаешь?
— Из-за разных глаз? — доктор потер переносицу и усмехнулся. — Вилами по воде.
— Ну, это единственное, что у нас пока есть, — пожал плечам чекист. — Сейчас того дружка ищем. Не нашли пока… Найде-ом! Старший милиционер там пронырливый, в Замоскворечье всех и все знает! Из околоточных бывших…
Околоточный, старший милиционер — аналог участкового…
— Что ж, будем надеяться… Говоришь, с Сухаревки?
— Вот-вот! До Сретенки рукой подать. Ты там с ребятами-то у себя во дворе поговори при случае. Все равно ведь с дочкой гуляешь!
— Нянька нынче у нас.
— Хо!
— Так у нее на Николаевском чемодан унесли… Надо бы заяву…
Иванов скептически усмехнулся:
— Вокзальные «угол» пропавший искать не станут. Просто отпишутся. Много у них таких «углов»… Впрочем, к вам скоро в гости нагряну… Пусть нянька-то мне и расскажет, что помнит. Уговор?
— Уговор! — обрадовался доктор. — С меня тогда — пиво!
Вечером, вернувшись домой, Иван Павлович сразу почуял что-то неладное. Из первой комнаты Петровых сквозь приоткрытую дверь слышался чей-то плач. Доктор рванул ручку…
На колченогом стуле, у окна, сидела юная нянечка Галя и горько плакала. Лилия пускала во сне слюни, Анна Львовна же хлопотала вокруг девчоночки — утешала.
— Мужики какой-то на ее напал, — шепотом пояснила супруга. — Схватил, потащил в подворотню… Хорошо, там беспризорники — выручили. Если б не они…
— Что ж ты плачешь-то, дуреха? — Иван Павлович ласково улыбнулся. — Ведь выручили же!
— Да я не про то-о… — подняла заплаканное лицо Галина. — От гада того я б и сама отбилась, тьфу! Такой он… длинный, тощий. Как у нас в Зарном говорят — соплей перешибешь! Я кошелек потеряла, выронила… И там деньги, ваши… в лавку ведь шла.
— И много было?
— Всего-то двадцать рублей, на булочки… — рассмеялась Анна Львовна. — Да и черт-то с ними!
— Нет уж! — девушка отозвалась со всей серьезностью. — Много ли, мало — а все деньги! Вы у меня из жалования их, пожалуйста, вычтите!
— Ну, вот что с ней делать?
— А беспризорные — ребята хорошие, — неожиданно улыбнулась Галя. — Мы с ними подружились даже. Ну, на лавке потом сидели… Я им про деревню рассказывала, они мне — про свое. Наказывали, чтоб я одна потемну не ходила. Мол, Москва — полно всякого люда. Вон, как тот гад… У них еще недавно парень один пропал, Лешкой звали. Прозвище такое смешное… Мухомор, Хлорофор… так как-то.
— Может быть, Семафор? — настороженно переспросил Иван Павлович.
Девчонка всплеснула руками:
— О! Лешка Семафор — точно!
Глава 5
— А ну, посторонитесь, товарищи! Видите, грузовик едет? Сейчас мы на него весь этот хлам и погрузим! И ветки… — слегка картавя, деятельно распоряжался Владимир Ильич. — Феликс Эдмундович, батенька! Вы что же, собираетесь один эту трубу понять? Не поднимете никогда, даже и не пытайтесь. Да скажите же вы ему, Иван Павлович!
— Не скажу, товарищ Ленин. Я лучше помогу! А ну-ка давайте вдвоем, Феликс Эдмундович!
Сегодня все наркоматы Кремля вышли на субботник. Денек выдался погожий — солнечный и теплый. Снег уже почти весь растаял, везде зеленела трава, желтели мохнатые солнышки мать-и-мачехи. В такой-то денек славно было поработать физически, а не сидеть в душном кабинете. Вот все и вырвались — поддерживали ленинский почин. Очищали Кремль от старого мусора, коего там скопилось немало. Какие-то бревна, доски, камни… Что-то осталось еще от юнкеров, с октября семнадцатого, что-то — с недалеких времен Гражданской войны и разрухи.
— Так, давайте теперь во-он то кусок ржавого железа… Эйно Янович! — Владимир Ильич помахал рукой шоферу.
Тот понятливо кивнул. Грузовик — новенький итальянский ФИАТ с открытой кабиной — рыкнул двигателем и подкатил ближе.
Работали весело, с огоньком, а потом так же дружно уселись перекусить. Кто-то достал бутерброды, кто-то порезал сало… А вот спиртного не было, рано еще!
Часам к четырем стали закругляться. Народ сбивался в стайки — кто-то шел к себе в наркомат, а кто-то уже и домой.
Иванов и Шлоссер подошли к доктору с двух сторон. Взяли, так сказать, в клещи!
— Между прочим, кое-кто пиво обещал… — многозначительно промолвил Валдис. — Максим, ты случайно не знаешь, кто бы это мог быть?
— Да пошли уже! — рассмеялся Иван Павлович. — Купил я все. Дома стоит.
— О! А у нас как раз лещ вяленый!
— Лещ — это хорошо… Лещ, это не какой-то там подлещик! — пошутив, доктор потер руки. — Ну, и с нянечкой нашей поговорите… Насчет кражи… и не только.
— Да помню, — Иванов махнул рукой. — Как ты говоришь — Семафор?
Первыми делом чекисты взялись за нянечку. Иванов про нее уже знал, а вот Шлоссер было поражен, увидев вместо седенькой деревенской старушки бойкую и красивую девчонку.
— Так, вы говорите, весь из себя худой?
Вытащив карандаш и блокнот, Максим тщательно записывал показания, время от времени буравя Галинку острым пронзительным взглядом.
— Худой, длинный, да, — потеребив косу, покивала девчонка. — Лицо такое… противное, узкое. Но, толком я и не разглядела — уже темновато было.
— А возраст? — быстро уточнил Иванов. — Молодой, старый?
— Не молодой, точно, — девушка уверенно качнула головой. — Скорей, старый. Лет сорока или даже больше! Но, гад, жилистый, хваткий… Однако, слабоват. Я б ему сунула в морду, так убежал. Ребят испугался.
— Так, о ребятах позже, — Шлоссер покусал карандаш, снова пробуравив девчонку глазами. — Пока продолжим о нападавшем. Как был одет?
— Длинное такое пальто, черное… кажется, драповое.
— Пуговицы, воротник?
— Воротник смушковый. А пуговицы… я не помню.
— Хорошо… Головной убор? Шапка, шляпа, кепка?
— Шляпа. С обвисшими таким полями. Кажется серая… — что-то вспоминая, Галя прикусила губу. — На ногах — сапоги… такие, тупоносые…
— Он что-то говорил? — снова уточнил Иванов.
Беседу вели в комнате Гали. Иван Павлович скромно уселся на подоконник — слушал.
— Говорил? Да нет, — девушка повела плечом. — Улыбался так мерзко! Ой… рот у него щербатый!
— Щербатый? — переспросил Валдис. — Ты же говорила — темно было?
— Темно, да. Но тут как раз машина проехала, осветила… — Галина поежилась, видать, все ж таки было не очень приятно вспоминать нападение. — Вот я и увидела. Посередине рта такая щербина… То ли зуба верхнего нет, то ли еще что… Нет, пожалуй, не зубы… Да! Он же мен пытался кусить!
— Укусить? — недоверчиво протянул Шлоссер.
— Да, кусить! Рот раскрыл, ровно собака бешеная! И к шее потянулся, к моей… Вот, только вспомнила!
— Молодец, Галенька! Молодец! — вскочив со стула, Иванов принялся ходить по комнате кругами. — Значит, говоришь, щербатый? Еще и пытался укусить! Так-та-ак…
Шлоссер же продолжал разговор, уточнив, в какую сторону побежал нападавший и откуда появились спугнувшие его ребята.
— Куда-то он в сторону шмыгнул, в проулок, — припомнила девушка. — Миг — и нет его. А ребята со стороны Сухаревки пришли. Ну, они там на рынке кормятся. Поднесут кому что, товар какой разгрузят… Тем и сыты.