Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 26)

— Звал?

— Он умирает. Он может не пережить эту ночь. Мы должны поговорить с ним сейчас. Пока он ещё может сказать хоть что-то.

Валдис понимающе кивнул. Они вдвоём переложили Лосева обратно на койку. Медсестра ушла за лекарствами, оставив их одних. Лосев, наконец, пришёл в себя и открыл глаза.

— Где я? — спросил он хрипло.

— В больнице, — ответил Иван Павлович, наклоняясь к нему. — Ты пытался сбежать. Теперь ты очень слаб. Скажи нам, кто за всем этим стоит. Кто убивает людей и забирает их кровь?

Лосев усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной. Он попытался повернуть голову, но ему было трудно дышать, и он откинулся назад, закрыв глаза.

— Я не скажу, — прошептал он. — Вы не поймёте. Это сложнее, чем вы думаете.

— Да что же ты, паскуда, до последнего молчишь⁈ — не выдержал Иван Павлович. — Я умираешь ведь, а перед смертью исповедаться не хочешь. Грехи свои гадкие тянешь с собой на тот свет! Ты детей убивал!

— Не жалоби, доктор, — одними губами прошептал Лосев. — Я в тот свет не верю, атеист. Я…

Он вдруг замолчал, закрыл глаза.

— Умер? — тихо спросил Валдис.

Иван Павлович покачал головой.

Лосев вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на Петрова. Теперь его взгляд был мутным, почти бредовым. Он явно терял сознание и не понимал, что говорит и что делает. И вдруг его лицо осветилось удивлением.

— Доктор… — прошептал он, а потом вдруг радостно воскликнул. — Это вы… Это вы пришли за мной. Садовник.

Иван Павлович замер. Садовник. Это слово обожгло его, как удар током. Он не знал, что Лосев имеет в виду, но он знал, что это может быть его единственным шансом узнать правду.

Валдис кивнул — мол, чего это он?

— Путаность сознания, — одними губами прошептал Иван Павлович. — Дезориентация. Хуже становится.

— Да, это я, Садовник, — медленно произнес Валдис, отвечая на вопрос Лосева. — Я пришёл. Теперь ты должен сказать мне все. Слышишь? Расскажи мне. Ведь мне можно доверять. Кто убивает людей и забирает их кровь?

Лосев тяжело вздохнул, его лицо было бледным, почти прозрачным.

— Ты не знаешь… — прошептал он. — Ты не знаешь, что он делает. Но я… я видел… Он в театре.

— В каком театре? — спросил Иван Павлович. — Скажи мне, в каком театре?

Лосев задрожал, словно его бил озноб. Его глаза закатились, и он начал говорить, выплёвывая слова с огромным трудом.

— Там… там он… он забирает их… Он оставляет цветы… — прохрипел он, его дыхание стало прерывистым. — Там… там, где сцена… Он говорит, что это… это искусство… Не дай ему… не дай ему забрать ещё кого-то…

— В каком театре? — повторил Иван Павлович, но Лосев только затряс головой. — В каком театре? Скажи мне!

Но Лосев уже не мог говорить. Его дыхание стало ещё более прерывистым, он закашлялся, на его губах показалась пена. Иван Павлович понял: он умирает. Последние слова, которые он произнёс, уже не имели смысла — какие-то жуткие хрипы и звуки. Он умирал, и вместе с ним умирала тайна, которая могла раскрыть всё.

— Какой театр? — повторил Валдис.

Но Лосев не ответил. Он был мертв.

Глава 13

По всей Москве поползли слухи. Старорежимные старушки шептались: мол, пробудился на каком-то кладбище вурдалак, по ночам выходит, охотится по всей Москве. Нападает на людей и пьет кровь!

Обсуждали сие и в очередях, и на кухнях, но — там уже со знанием дела. Не вурдалак это, а вампир, посланный силами Тьмы из Трансильвании извести весь русский народ. В ЧК про этого вампира знают, но ничего не делают, потому что сами боятся. Да и что они могут сделать-то? Нет уж, светская власть тут не справится, тут крестный ход нужен! Чтоб сам архимандрит, да все приходские батюшки, да паства… С особо чтимыми иконами, с хоругвями, со псалмами!

— Слышали, да? — председатель ВЧК обвел собравшихся пронзительным взглядом, и, выругавшись по-польски, велел секретарше принести чай.

— Доклады ваши я слышал, — чуть помолчав, продолжил Феликс Эдмундович. — Теперь бы хотел узнать, что конкретно вы собираетесь делать?

— Во-первых, пресечь слухи, — тут же предложил Иванов. — Запустить, так сказать, контрслухи. Мол, про вурдалаков нагнетают специально, с подачи врагов, Русская же православная церковь ни в каких вурдалаков не верит, и прихожанам своим не советует! Скажем вот, преподобный Никодим Святогорец прямо призывал не верить в вурдалаков и в им подобную чушь и не позволять дьяволу совращать себя таким предрассудками! А ведь Никодим Святогорец не абы кто был, а афонский монах, философ, богослов и писатель.

— А ты, товарищ Иванов, откуда про него знаешь? В церковь, что ли, ходишь в свободное от работы время?

Склонив голову набок, Дзержинский хитровато прищурился, выждал пару минут… и тут же заразительно расхохотался!

— Ладно, ладно, шучу! А тот засели тут со своими вурдалаками да вампирами — страшно в коридор выйти!

— Про Никодима, между прочим, товарищ Сталин рассказывал, — несколько обиделся Иванов. — Третьего дня на заседании партхозактива Совнаркома. Вышли в перерыве покурить, вот он и… Ну, как-то вдруг зашел разговор.

— Не удивлен! — выдвинув ящик стола, председатель ВЧК покачал головою. — Иосиф Виссарионович у нас из бывших семинаристов. Так что, сам Бог велел… О! Каламбур получился.

Опустив голову, Феликс Эдмундович пригладил узкую бородку и принялся шарить в ящике руками — как видно, что-то искал:

— Черт побери! Холера ясна! Да где же… Ага, вот…

Вытащив серебряный портсигар, Дзержинский открыл крышку…

— Феликс Эдмундович! — укоризненно зацокал языком Иван Павлович. — Это уже третья!

— Черт! — председатель поспешно убрал портсигар. — Забыл, что с нами доктор! Так сами же о куреве разговор начали… Ладно! Предложение товарища Иванова — весьма толковое. Иногда и церковников надо использовать в своих целях! Тем более, Троица на носу, как ни крути — Праздник. С Тихоном я поговорю… Думаю, не откажет… Кстати, а католики вампиров признают! Как ипостась дьявола.

— Чай, Феликс Эдмундович!

— Да-да, спасибо.

Вошла секретарша, дама лет тридцати пяти в кофточке и кашемировой юбке, принесла на поносе стаканы с чаем и хрустальную сахарницу со щипцами. Четыре стакана в серебряных подстаканниках, как раз по числу собравшихся… Членов секретной комиссии по так называемому «кровавому делу».

Иванов и Шлоссер — от ВЧК, доктор Петров — от Наркомздрава и Комитета помощи беспризорным, товарищ Дзержинский — председатель. И все, и хватит — чем больше народу, тем меньше секретности.

Иван Павлович, кстати, с режимом повышенной секретности был не очень согласен, но пока помалкивал. Понимал — москвичи вполне могут скатиться в панику. А так бы… Во все газеты… Поймали бы… может быть.

— Так! — щелкнув щипчиками сахар, председатель обвел присутствующих по-деловому жестким взглядом. — Насколько я понял, след вы потеряли. Остался только распространитель. Этот, как его…

— Зайцев, Феликс Эдмундович, — подсказал Иванов. — Черт крученый… И, думаю, вряд ли он знает, где искать главного… Тот, гад, острожен, действует втемную, может быть, даже через подставных лиц.

— Все же Зайцева допросите! Еще идеи?

Снова пристальный взгляд, от которого — мороз по коже.

— Лосев, — откашлявшись, поднялся на ноги Шлоссер. — Он же не на Марсе жил! С кем-то общался, работал… Надо связи проверить. Хоть и муторно, но все же какой-то шанс.

— Согласен, проверяйте! — Дзержинский дернул бородкой. — Да, личность погибшего установили?

— Устанавливаем, — покивал Иванов. — Подключили милицию, беспризорных шерстим…

— Плохо шерстите! Медленно. Где его, кстати, нашли?

— Лосиный остров. Недалеко от Ростокинского акведука, — Валдис пояснял деловито и быстро. — Девчонки на велосипедах катались, ромашки собирали — вот и нашли.

— Ромашки… Х-холера ясна! Понятно, откуда слухи… Еще!

— Предыдущая жертва встречалась с неким гражданином в книжном на Большой Ордынке, — припомнил Шлоссер. — Марки обсуждали… Надо этого гражданина установить.

— Устанавливайте… Еще!

Тут поднялся Иван Павлович:

— Садовник… Судя по предсмертным словам Лосева, он любитель цветов и заядлый театрал.

— Вот! Вот — уже кое-что, — довольно покивал председатель. — Да, Иван Павлович, у вас там и в наркомате полно обязанностей.

— Ковалев справляется… Заместитель мой, человек хваткий. Ну, если что — помогу. — Ясно… Действуйте, товарищи! Все необходимые полномочия у вас есть. Этого чертова кровопийцу надо поймать. Срок вам — две недели… Хорошо — три!

Допив чай, Дзержинский поднялся на ноги, давая всем понять, что заседание окончено.