Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 12)
— А как же! И кровь бы у вас закупали… По вполне приличной цене!
— Так-так-та-ак… — технолог засучил нарукавники. — Но, я так понимаю, кровь еще надо будет как-то в Москву доставить. Хотя… это уже ваши заботы…
— А зачем в Москву? — улыбнулся Иван Павлович. — У вас тут и будем делать, в Звенигороде. На ландриновом заводике.
— А-а-а! — Петр Кузьмич хлопнул в ладоши. — Знаю, знаю. Ребята там — молодцы, производство держат!
— Вот и гематогены наладят… Так, Петр Кузьмич, как?
— Считайте, договорились, — пригладив бородку, покивал Гашников. — Только нам надо все это общим собранием провести. Так сказать, официально оформить…
— Ну, это, я думаю, быстро, — Петров поднялся на ноги.
— Ох, не скажите! — зябко передернув плечами, Петр Кузьмич посмотрел в окно. В светлых глазах его явно промелькнул страх!
— Днем мы, сами понимаете, работаем. А вечером, как стемнеет, сюда и палкой никого не загнать. Боятся!
— Боятся? — удивился доктор. — А чего боятся-то?
— Вурдалака, — со страхом прошептал Гашников. — Оборотня!
— Кого-кого? — Иван Павлович изумленно приподнял брови. — Вурдалака? Да как же вам… У вас же Карл Маркс висит!
— Висит, — перекрестился на портрет Петр Кузьмич. — Вот, хочу рядом Николая Угодника повесить. От нечистой силы!
— От нечистой силы… Бог ты мой!
Доктор уселся обратно на стул и вопросительно посмотрел на собеседника.
Тот снова с опаской глянул в окно, словно бы кровавый оборотень-вурдалак мог пролезть сквозь решетку!
— В общем, так дело было. Тут Лукерья, крестьянка местная, уборщицей у нас подрабатывает. Как раз по вечерам. Так где-то пару недель назад… Ну да, пару недель — на преподобного Никиту… Еще в колокольне монастырской колокола целый день звонили… Так вот, намыла Лукерья в конторе полы, да пошла чаны намывать… ну, в крови которые. Они у нас в разделочном цеху, рядом… Темно было — она фонарь керосиновый взяла. Отворила дверь… Слышит — чавкает кто-то! Подумала поначалу — собака… Фонарь-то повыше подняла, а там… Едва на пороге и не преставилась, упаси Господь!
Гашников снова перекрестился, попил из графина воды и продолжил:
— Видит Лукерья — кто-то над чаном склонился… Не зверь — человек. Так ей показалось. Он на фонарь-то выпрямился, обернулся… Длинный такой, горбатый, тощий! Лапы до колен, с когтями кровавыми! Изо рта кровь… и клыки этак блеснули… Он, видать, кровь-то со дна чана и пил! Лукерью увидел — когти к ней протянул, завыл этак страшно, сверкнул глазищами! Лукерья, не будь дура, фонарь бросила, и бежать. Укрылась в строжке, заперлась… Сторожа, Ферапонта, будить стала… А тот выпивши! Пока проснулся, пока ружье взял… Проверил — вурдалака уже и след простыл! А Лукерья на следующий день и уволилась.
— И что же, все ей вот так вот и поверили? — недоверчиво спросил доктор.
Гашников развел руками:
— Молодежь — нет. А те, кто постарше… Лукерья — баба честная, обстоятельная, просто так болтать не будет. Мужики… ну, их наших, говорят, что это, может, и не вурдалак был, а водяной — река-то рядом. Он, водяной-то, как раз на Никиту-водопола и просыпается. На ледоход. Со спячки — голодный. В ранешние-то времена мужички ему кобылу в реке утапливали — угощали. А ныне — что уж говорить… Вот и оголодал. Вылез.
Иван Павлович едва сдержал смех:
— Слушайте, Петр Кузьмич! Вы же интеллигентный человек, православный. И в этого чертова водяного верите?
— В водяного? Конечно же, нет, — технолог нахмурился и понизил голос. — Никакой это не водяной был… А самый настоящий вурдалак, кровопийца!
Тьфу ты! Опять за старое!
— Вы вот, я вижу, мне не верите… — сняв пенсне, Петр Кузьмич принялся протирать его нарукавником. А зря! Я ведь давно живу, много чего знаю. И здесь, на скотобойне — с четвертого года! Так вот, Иван Павлович… Случай подобный здесь уже был! В тринадцатом году, до войны еще. Так же вот, пробрался ночью вурдалак и пил кровь из бочки! Его сторож видел… Потом рассказывал — никто особо не верил. И я — тоже. Но, по описанию, очень похож! Длинный, худой, сутулый… Весь рот в крови и клыки сверкают!
— Хм…
— Мало того… — Гашников склонился над столом и понизил голос почти до шепота. — В том же году у нас в округе два трупа нашли. Девочка лет четырнадцати и цыганенок приблудный… Так вот! В трупах тех не было крови ни единой капли! Пристав, конечно, дело замял. Но слухи-то по всему уезду ходили.
Придя домой, Иван Павлович повозился с дочкой, потом немного помог супруге разобраться с бумагами и с пишущей машинкой. Огромный «Ундервуд», подобный тому, какой находился когда-то в уездной Зареченской управе, с трудом приволокли двое сотрудников Наркомпроса специально для Анны Львовны. Чтоб работала.
— Понятно, понятно, — вспомнив «ковидные» времена, рассмеялся доктор. — Ты, так сказать, на удаленке.
— Думаю, машинку мы в дальнюю комнату поставим, — оторвавшись от бумаг, Аннушка улыбнулась. — Чтоб не мешать Лилии…
— О! Она, смотри, как любопытствует! Не надо и погремушек… Слушай, а что-то Галины так давно нет?
— В кино пошла. Я разрешила. Тут, неподалеку, синематограф открылся.
— В кино — это хорошо. А что за фильм?
— Кажется, что-то с Максом Линдером…
— Хороший актер, — сняв пиджак, доктор повесил его на спинку стула. — Что, одна пошла, или…
— Или! Ну да, с беспризорниками… — взяв дочку на руки, Аннушка расстегнула блузку. — Ну что, Лилечка? Проголодалась, поди? А беспризорники те — неплохие ребята. Судя по Галиным рассказам.
— Вот именно — по рассказам…
— Ну, она девочка умная… Да и ведь… это они ее тогда спасли! А с Сухаревки они бы ушли… Только некуда. В приют они не хотят категорически! Ой!
Положив дочку в кроватку, Анна Львовна всплеснула руками:
— А мы как раз детскую коммуну организовываем! Не одну даже. Вот ты же, Иван, тоже член Комиссии. Место какое бы мог предложить, где? Чтобы недалеко от Москвы… и чтоб природа, чтоб фабрика какая-нибудь поблизости…
— В Люберцах можно, в Мытищах… В Звенигороде опять же. Только там вурдалаки! — Кто-о?
— Ладно, ладно. Шучу!
— А Мытищи, кстати, очень даже… И Звенигород — тоже… Ну-ка, взгляну…
Аннушка закопалась в бумагах…
— Где-то меня был список реквизированных усадеб… Ну, вот, пожалуйста! Бывшая усадьба графов Скарабеевых! Пять верст от Звенигорода, на берегу реки. Яблоневый сад, особняк с флигелем… Да там человек пятьдесят разместить можно!
— Да. Но, думаю там для начала все в порядок привести надо. Бригаду рабочих — смета, ремонт…
— Какая смета, бригада? Ты о чем? — рассмеялась Анна Львовна. — Что, беспризорники белоручки у нас? Сами все сделают! А материалы шефы покинут! Ты ж сам предлагал, чтоб у каждого детдома — шефы. Ну и у коммун — тоже… О! Кажется, Галя!
В коридоре послышались шаги, и в комнату вошла юная нянечка. Раскрасневшаяся с улицы, довольная… босиком…
— Что ж ты босая-то? Ведь тапки…
— Ничего, тетя Аня! Мне так привычней…
— Ну, как фильм? — поинтересовался Иван Павлович.
— Веселый! Там Макс Линдер… Он велосипедиста, как тореадор — быка, с покрывалом… А потом на лыжах, прямо по ступенькам, в квартире… Вот умора-то!
— А друзья твои как?
— Нормально… Но в детдом они не пойдут.
— А в коммуну?
— В коммуну? А что это?
— Это… ну, как себе сказать…
Все подробненько обсказав, Анна Львовна выжидательно посмотрела на девчонку. — Ну, как?
— Сад, говорите? — Галина покусала губы. — Огород… мастерские… заработки… Не знаю, может, коммуна им и понравится…
Анна сверкнула газами:
— Слушай, Галя! А давай, я с ними поговорю? Вот прямо у нас во дворе, когда гулять будем. Ты бы договорилась, и…
— Во дворе? — снова засомневалась Галина. — Ну-у, не знаю… Они вообще-то со взрослыми — никак! Хотя, вы — женщина. С вами, может, и согласятся… Спрошу! Ой… Иван Палыч! Я ж про того пропавшего Лешку спросила. Ну, почему его Семафором провали…
— Ну, и почему?