Тим Волков – Курс на СССР: В ногу с эпохой! (страница 22)

Закончив разговор, я повесил трубку и вернулся в приемный покой. К восьми часам в больнице уже стало шумно и людно, заработала регистратура, появились очереди, и кто-то уже с утра пораньше начал качать права:

— Товарищи, мне только спросить!

— Всем только спросить! И вообще, вас здесь не стояло.

В приемный покой зашел молодой мужчина в джинсах и белом халате, видимо, доктор. Сестричка что-то сказала ему и кивнула в нашу сторону. Он внимательно посмотрел на меня и деда, что-то уточнил и решительно направился к нам.

— Здравствуйте, я дежурный врач. — сказал он, не назвав своего имени. — Так, говорите, узнали нашу неизвестную?

— Да! Да! — в один голос твердо ответили мы и закивали головами.

— Ну и хорошо, — потер руки доктор и вздохнул, будто сбросил тяжелую ношу. — Вы тогда посидите, участкового дождитесь, он как раз должен подойти…

Он посмотрел на часы и собрался уходить, но Ермаков вскочил со стула и схватил его за рукав.

— Что с Наташей, — настойчиво спросил он. — Что с моей внучкой? Почему она без сознания?

Доктор посмотрел по сторонам, осторожно высвободился из хватки Ивана Михайловича и, слегка склонив голову в нашу сторону тихо проговорил:

— Сильное отравление, но её вовремя обнаружили, сделали всё необходимое. Девушка ваша поправится, не переживайте. Думаю, денька через три отправим ее домой.

— Какое отравление? — уточнил я. — Пищевое?

— Нет, — покачал головой врач. — Клофелин.

— Та самая серия отравлений в поездах? — уточнил я.

— Вы в курсе? — осторожно уточнил врач, оглядываясь по сторонам.

— Да, — решительно ответил я. — За этим и приехали.

— Ей ещё повезло с дозой, — вздохнул доктор. — А вот ее соседу по купе не повезло. Скончался…

Он откланялся и быстро вышел.

Седоусый майор, местный участковый, не заставил себя долго ждать. Похоже, он предварительно переговорил с доктором, поэтому не стал задавать нам лишних вопросов. Быстро заполнив бланк опознания, он внимательно изучил наши документы, особенно его заинтересовало моё редакционное удостоверение.

— Александр Матвеевич Воронцов? — удивился он. — Тот самый?

— Тот самый, — подтвердил я, не вдаваясь в подробности.

— Здесь вот внизу, распишитесь…

— А что это за отравления-то такие? — осторожно поинтересовался я. — Говорят, клофелин, и не первый случай.

— Да, свалились на нашу голову заботы, — вздохнул участковый. — Объявились на маршруте клофелинщицы. Две девицы. Знакомятся с состоятельными мужчинами, идут с ними в купе, подсыпают отраву в спиртное и грабят. С одним из таких «состоятельных» ваша внучка ехала в одном купе.

— Наташа не стала бы пить спиртное, — нахмурился дед. — Тем более в поезде и с незнакомыми людьми.

Участковый иронически ухмыльнулся, мол «идеализируете своих отпрысков, не знаете, на что они способны, когда родные не видят», но, встретившись с моим жестким взглядом, не стал рисковать, высказывая свои предположения перед представителем прессы.

— Они и не пила, — ответил участковый. — Ей в чай добавили.

— Товарищ майор! — выглянул из двери врач. — Можете поговорить с потерпевшей. Она пришла в себя.

Мы с дедом переглянулись:

— А мы?

— Ну и… вы, — махнув рукой, разрешил доктор. — Только чуть позже. И не более трех минут.

Примерно через полчаса мы в сопровождении медсестры, не той, блондинкой, а другой, помоложе, рыженькой, вошли в палату. Наташа была все такой же бледной, но выглядела уже не такой безжизненной. Медсестра поправила капельницу и вышла, оставив нас наедине с Наташей.

— Не волнуйте девушку, — предупредила она. — И у вас всего пять минут.

— Де-ед…

Голос Наташи звучал слабо и еле слышно. Пушистые ресницы дернулись, округлились глаза, и губы растянулись в улыбке.

Иван Михайлович присел рядом с внучкой на табуретку и взял её за руку. Он с такой любовью смотрел на неё, что мне стало даже неловко от этой очень личной сцены, будто я здесь был лишним. Но я не вышел, хотя понимал, что Наташе может быть неприятно видеть меня. Ведь наша последняя встреча была, мягко сказать, неудачной.

Время пронеслось незаметно, хотя каждая секунда, проведенная в палате, болью отдавалась в моём сердце. Мне хотелось также тихо подойти, взять её за руку и сказать, насколько она мне дорога, как важны мне наши отношения, но я понимал, это может её разволновать. Так и простоял в дверях. Даже не уверен, что она меня заметила.

Иван Михайлович всё-таки разволновался, у него защемило сердце, и врач предложил остаться в отделении на пару дней для обследования. Конечно же он остался.

— Вы звоните, если что-то понадобится, — сказал я деду. — А Наташе ничего про меня не говорите, я сам всё скажу. Потом. Когда она будет готова к этому.

В Зареченск я возвращался на электричке. Едва двери закрылись, как в вагоне появились две весьма веселые девицы. Они перешептывались о чем-то и беззастенчиво строили глазки пассажирам мужского пола. Те сразу приободрились, подтянули обвисшие пивные животы и стали бросать ответные весьма недвусмысленные улыбки.

У меня сразу сработала стойка: а не это ли те самые клофелинщицы? Я оглянулся в поисках милиционера или проводника, но никого похожего не было. Решил незаметно выйти и найти кого-то, кто смог бы выяснить личности этих девиц.

— Не, люди добрые, чёй-то это деется! — заверещала толстая матрона и отвесила подзатыльник сидящему рядом мужчине. — При живой жене глазки девкам строит! А эти!..

Она вскочила и бросилась к внезапно притихшим девчонкам. Но те оказались проворнее, пока тётка протискивалась между стоящими в проходе чемоданами, быстро сориентировались и, воспользовавшись остановкой электрички, выскочили из вагона. Тётка едва не выскочила следом, но двери закрылись, так что той оставалось только посылать проклятия.

Я запомнил лица этих девушек и решил при первой возможности сообщить в милицию приметы, а, возможно, составить фоторобот. Может девчонки просто хулиганили, но лучше перестраховаться. Вдруг это они.

Домой добрался где-то к полудню. Мама как раз заскочила на обед, поэтому ничего не стала расспрашивать, лишь только укоризненно покачала головой:

— Садись обедать… газетчик! — сказала она, потрепав меня по макушке. — Я, вон, картошки с колбаской пожарила, как ты любишь, ещё утром.

— Отлично!

— Но, сначала — щи!

Когда мама ушла, я позвонил в милицию и рассказал о происшествии в электричке. Там записали номер телефона, сказали, что сообщат дежурному оперативнику, а уж он перезвонит и скажет, куда и когда мне подойти для составления фоторобота.

Глава 11

В редакцию я заявился после обеда, и собирался сразу же объясниться с редактором по поводу моего отсутствия, но тот и слушать ничего не стал, и вообще, выглядел как-то рассеянно.

— А, Александр… Ты-то мне и нужен, — кивая на стул, пробасил Николай Семенович. — Про милицию когда продолжишь писать? В обкоме, между прочим, напомнили.

— Да, да, Николай Семенович! — заверил его я. — Помню. Как раз появилась очень интересная тема: серия отравлений на железнодорожном транспорте. Уже есть кое-какие зацепки. Но понимаете же, без согласования со следствием ничего нельзя опубликовывать. Так что пока только провожу журналистское расследование.

— Вот-вот, давай, действуй, — с довольным видом главред потер бородку. — В пятницу покажешь, что там у тебя получилось.

— Ага…

Я сидел в кабинете, придвинув пишущую машинку, но в голове была сплошная мешанина из произошедших событий. Столько всего случилось, что в голове не укладывается. Надо отвлечься, но, учитывая, что меня и так полдня не было в редакции, очередное «безделье» выглядело бы излишней наглостью.

Серёга Плотников копошился в шкафчике, открывая баночки одну за другой.

— Э, товарищи, это что же творится, — обиженно возмутился он. — Кто всё съел? Где печенье?

— Да ты же и съел, — хмыкнула секретарша. — У тебя в последнее время аппетит просто зверский… молодой папаша.

Она не упустила возможности уколоть его в очередной раз, напомнив о новорожденной дочке. Но Серёга только улыбнулся:

— Да, я-папаша!

Секретарша нахмурилась и с удвоенной силой принялась тарабанить по клавишам пишущей машинки.

— Смотри, дырку не пробей, — хохотнул Серёга. — А то силы девать тебе некуда. Замуж, что ли пошла бы?

Секретарша вспыхнула и бросила на него такой взгляд, что любой другой бы испепелился. Но только не Серёга. Казалось, что, став отцом, он обрел некий иммунитет от посторонних взглядов.

— Сань, — обратился он ко мне. — А сгоняй за пышками. А то тебя сегодня не было, мы и пропустили чаепитие.