Тим Волков – Альпинист. Книга 1 (страница 33)
А ему только в радость.
В связке пошли одновременно. Саня первый, я второй, остальные — за нами. Ветер поднялся, погода еще сильней испортилась. А Санька напротив, только раззадорился, во вкус вошел, ек-макарек. Почувствовал вкус горы.
Пошел он живо, вроде показать хотел, смотри, мол, не забыли руки и ноги, быстрей тебя могу. Болван!
На Хамире, второй участок более пологий, там первый обычно страховку «змейкой» делает, удобно так. Знаешь, как это? И чему вас только Дубинин учит? Это когда веревку за выступающие камни закладывают. Первый проходит так, одновременно крепит основную страховку. Потом остальные так же.
Вот Санька и прокладывал путь так. Только поспешил. Накинул веревку на «живой» камень, который сдвигается с места. Но и это еще было полбеды. Не уследил я — внизу был, — что Санька муфту карабина на шлямбуре на перегибе не завернул. Уж не пойму, почему так вышло. Он опытный альпинист был, первое правило знал — замуфтуй карабин! Это как с молоком матери. Как «Отче наш». Основы! А он не закрутил… словно его бес какой попутал.
Да не бес, конечно, это был. Гордыня. Легкомысленность. Гора кружит голову, порой притупляет чувства. Высота и мнимое величие дает. Вот и случилась беда.
Полез Санька дальше, за карниз. Да скользанул — к тому времени дождь уже во всю моросил. И полетел. Веревка дернулась, и «живой» камень сбила. А страховка… Что с нее толку, когда карабин в крюке не замуфтован?
Санька полетел. Я видел это собственными глазами, даже дернулся перехватить. Да спасибо ребятам, не дали — так бы вместе и с ним сгинули. А может быть и нужно было мне вместе с ним? Это ведь я виноват во всем. Я согласился взять его с собой, хотя мог отказать. Да, обиделся бы Санька. Но жив бы остался. Не нужно было его наверх пускать первым, сам должен былпровесить перила, а уж потом и группу пустить. Я во всем виноват.
Петрович закончил свой рассказ, надолго замолк и даже перестал шевелиться, упершись взглядом в пустоту. Потом, дернувшись, достал папиросу трясущимися руками, закурил. Вновь встал, достал из-за батареи заначку, отхлебнул.
— Помню глаза его. Лежит он на том самом козырьке, где я еще час назад был, и не двигается. Руки так раскинул, словно бы отдохнуть прилег. И глаза открытые. И только под головой лужа крови растекается. Я гляжу, и крикнуть охота, но не могу — как будто крик в горле застрял. Я сиплю, пытаюсь его выплюнуть, но не могу, не получается.
Потом легче стало. Спустились и Саньку спустили. Вызвали спасателей. Меня к следователю, конечно, сразу, допросы, все как положено. Да только… Было у нас, у альпинистов, кто тогда ходил, правило одно, никто о нем не знал, кроме нас самих. Чудачество конечно, но все же… Писать записку предсмертную.
Я вопросительно глянул на Петровича.
— Ага, ек-макарек. В шутку, конечно, но в каждой шутке доля правды есть. И не считалось это за плохой знак, напротив, вроде бы даже как на удачу. Вроде от смерти так отгораживаешься, не боишься ее, мол, вот смотри, документ под сердцем в кармане держу, а значит нет силы твоей на меня, старая с косой.
Но и другая причина у записки этой имелась. Прагматичная. Чтобы руководителя группы не посадили и маршрут не прикрыли, как опасный. Это ведь Санька то и придумал такое чудачество с запиской. Каждый перед подъемом пишет, мол, так и так, иду на вершину добровольно, никого ни в чем не виню, в случае моей смерти считать это самоубийством. И роспись. Все как положено, документ.
Такие записки, по его мнению, должны были снять все вопросы от следователя. А ведь прав оказался Санька! Следак мой, едва нашел эту записку у него во внутреннем кармане куртки, тут же списал дело в архив. И меня отпустили. Хватило ему этого документа.
Я видел тут записку, читал. «Ни к кому претензий не имею, добровольно ухожу из жизни, всю ответственность беру на себя, руководитель группы Бульмяк Евгений Петрович о моих помыслах не знает, никто ни в чем не виноват». И вроде все так, как и раньше, но только карабин это проклятущий… Ведь не застегнул он его тогда.
Старик вновь замолчал. Достал папиросу, долго ее мусолил.
— Вот такие, ек-макарек, дела. И я с тех пор уже ни ногой на гору. Не могу. Перед глазами стоит лицо Саньки, как он лежит там, на козырьке, и словно бы небом любуется, а под головой кровь. Сюда вот устроился…
Старик закряхтел. Потом, тряхнув головой, оживился.
— Да что ты старика слушаешь, он всякую чушь тебе говорит, ек-макарек. Давай лучше готовиться, машина скоро приедет, разгружать надо.
— Петрович! — раздался зычный голос завсклада. — Машина!
— Во! Слышал? Пошли скорей!
Старик двинул в коридор, а я некоторое время продолжал стоять посреди коморки, словно ушибленный мешком. А записка самоубийцы, про которую рассказал Петрович, не выходила из головы, зарождая навязчивые мысли.
Глава 14
Делегация
Грузовик подъехал к черному выходу гастронома. Привезли лук в мешках. Я уже приготовился к тяжелому труду, прикидывая, сколько будет после этого ныть спина, но Петрович подсказал:
— Кидай на горб или на плечо, как я, так легче будет. Вот так.
И ловко забросил себе огромный мешок.
Теперь мне стало понятно, откуда у старика такая сила. Петрович открылся мне сегодня совсем с другой стороны, и я смотрел теперь на него совсем иначе.
Лук мы перетаскали за полчаса. Петрович кряхтел, фыркал, но виду не подавал и только подзадоривал:
— Уснул! Ек-макарек, студент наш уснул! Еле идет. Каши не ел с утра? Михална, ты бы ему хоть кефиру бы дала, что ли, чтобы силы появились.
— Я тебе сейчас дам по шее, старый! — отвечала та, потрясывая объемным бюстом. — Таскай давай молча, сбиваешь со счету!
— Да ты уж так старательно не считай, ек-макарек! Уж луковицу то спиши, а мы себе возьмем. Я тебе супчиком французским угощу, небось не едала никогда такой.
— Петрович, чего ты говорливый такой? Опять пил? Смотри у меня!
— Да с вами разве выпьешь нормально, ек-макарек? Хотя я могу организовать. Михална, ты как? Для тебя звезду с неба достану! Шампанского? Вина? Что будешь?
— Петрович, етить твою в коромысло! Таскай лук давай, а не языком мели! Тьфу ты, сбилась из-за тебя опять! Сейчас заставлю мешки пересчитывать!
Когда все было закончено, Петрович был весел как никогда, то ли от уже выпитого, то ли от того, что наконец смог излить душу от давно, годами копившейся боли. Мы горячо с ним попрощались, и я двинул домой. Нужно было успеть принять душ, переодеться и идти в школу.
И лишь когда я дошел до знакомой многоэтажки, вспоминая рассказ старика, меня словно поразило молнией. Петрович сказал, что участвовал в алма-атинском восхождении на Пик Победы. И про это я уже читал. Статья была в моей комнате. Обрывки фраз буквально появлялись у меня перед глазами, заставляя еще больше удивиться.
И этим одним выжившим был Петрович. Покидала его судьба. И он сам, не простив себе смерть друга, поставил крест на своем будущем.
Мне вдруг стало не по себе. Я вдруг понял, что и сам подобно этому старику в своей прошлой жизни сделал нечто похожее. Только не было у меня даже того, что имелось у Петровича. Не ходил я в горы, не покорял вершины. А крест тоже поставил. Прожил жизнь — и не понял, как она прошла. Как в том фильме: «как-то по-дурацки жизнь прошла…»
Но только в этот раз все будет иначе.
— Ага. Видели бы все эти девчонки, как сверкали его пятки. Впрочем, наши тоже на месте не стояли. Хотя, знаешь, мне это даже начинает нравится.
Костя подмигнул проходящим мимо девчонкам и те смущенно хихикнули ему в ответ.
— Володьку не видел? — спросил я.
— Нет.
— А кого-то из наших?
— Только Генку. У Маринки сейчас физра, они на улице. Клим ко второму уроку подойдет. Артем… даже не знаю где он.
«А мне и не интересно про него знать», — хотел ответить я, но сдержался.
Прозвенел звонок, побежала ребятня с младших классов, потянулись и старшие классы, не так суетно, больше с ленцой.
— Ребята, привет! — воскликнула Марина, заходя к нам в кабинет.
И тут же пошла ко мне.
— Привет, Андрей! Как дела у тебя?
— Все отлично, — ответил я, не ожидая такого теплого приема.
— И у меня дела нормально, — внезапно вклинился в разговор Артем, появившийся неизвестно откуда. — А у тебя как дела, Марина?
— Нормально, — сухо ответила та, смерив парня оценивающим взглядом.
— А ты сегодня вечером что делаешь? — спросил Артем у девушки. — В кинотеатре «Огненную дугу» показывать будут. Пошли сходим?