Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 84)

Но двойняшек подташнивало после съеденного за обедом салата. Их тошнило даже от запаха лосьона «Коппертоун», поэтому они отказались от купания и остались лежать на полотенцах, расстеленных на твердом, бугристом матраце из песка.

Кути слушал, как Салливан излагал свою идею построения устройства, и теперь прервал его:

– Не стоит помещать магнит в ресивер. Речь об аппарате столь чувствительном, что любой натуральный магнит, находящийся в одном помещении с ним, соберет голоса призраков со всего Лос-Анджелеса. Нам и без того хватит проблем с магнитными полями, которые у нас будут из-за изменения электрических зарядов. Воспользуйся мелом, я попросил дам купить его. – Он помолчал и потом добавил: – У нас еще остался «Удивительный инсектицидный мелок», мистер Эдисон. Он не подойдет, Кути, нужен круглый, как цилиндр. Молодец, что вспомнил.

– Мел? – спросил Салливан в попытке сосредоточиться.

Отец пожал плечами, поскольку его реплика про быстродействующий «алкозельцер» осталась без ответа. Он отвернулся от них и направился к пенистым волнам, а маленький Пит смотрел, как его жидкие седые волосы на его плечах шевелило океанским бризом.

– Истираемость кусочка влажного мела изменяется в зависимости от изменения его электрического заряда, – сказал Кути. – Без заряда мел пористый и сильнее истирается, но он становится гладким, в момент, когда ток…

В ожидании отца после купания три банки рутбира были выложены в ряд, подобно артиллерийским снарядам. Одна для него и по одной для Пита и Элизабет. Мачеха сказала, что она не пьет газировку, поэтому заготовлены были только три банки.

– …один конец пружины упирается в центр диафрагмы, – продолжал говорить Кути, рисуя руками в затхлом сумеречном воздухе, – а другой упирается во вращающийся бок мелового цилиндра. Колебания тока, поступающего от фордовской индукционной катушки, изменят механическую прочность мела, игла начнет ходить туда-сюда, когда мел станет быстро менять состояния между гладким и пористым, и таким образом ее ход будет передаваться на диафрагму.

– Звучит бредово, – произнес Салливан дрогнувшим голосом, принуждая себя следить за тем, что говорит Кути, а не за тем невыносимым, что показывала ему навязчивая, неукротимая, ожившая память.

– Это опробованный вариант, – категорично заявил Кути. – В 79-м году у меня работал юноша по имени Джордж Бернард Шоу, возможно, ты читал в его книге «Иррациональный узел» приведенное описание моего электромотографического ресивера.

Салливан поежился, внезапно во всей полноте осознав, что носимый мальчиком призрак в действительности был Томасом Эдисоном. И промялил:

– Верю вам на слово.

Но удержался и не добавил «сэр». За исключением полицейских, лишь одного человека он называл «сэром».

Мачеха даже не потрудилась изобразить удивление, когда Пит с Элизабет закричали, что их отец тонет. Старик обычно рассекал волны энергичным спортивным австралийским кролем, но на этот раз он барахтался в воде и махал руками далеко за линией прибоя, а мачеха лишь поднялась на ноги и смотрела на него, прикрыв рукой глаза от солнца.

– …чувствительности карборундовой лампы должно хватить, чтобы выделить призрак и отразить его присутствие в кистевом разряде. По идее, он без труда сможет изменять его, так что речь о сигнале, который через линзу попадает в вязкостный манометр Ленгмюра…

Салливан поморгал, чтобы избавиться от обжигающего глаза пота.

Мачеха не ела картофельный салат и вполне нормально чувствовала себя. Но она ни шагу не сделала по сухому песку в сторону воды, так что двойняшки сами бросились в волны, несмотря на острую боль в животе…

Кути задал вопрос, и Салливан силился вспомнить, какой именно.

– Ох, – в конце концов произнес он, – ну да. Подадим на кварцевый филамент сейсмические колебания, порожденные движением магнита мимо маленькой железной шарнирной арматуры внутри манометра, после чего, полагаю, избавимся от магнита – совсем вынесем из здания. Кварц издаст самый высокий сигнал, и по мере затухания сигнала кварц будет терять свой изначальный… изначальный пинг. Громкость звучания будет постепенно уменьшаться, но даже с учетом затухания радиометрических эффектов сигнала, которое происходит из-за фокусирования света и из-за трения со следами паров ртути в манометре, оставшихся вибраций хватит надолго.

Двойняшки остановились, покачиваясь на носочках, когда холодная, бушующая вода была им по грудь. Но Элизабет позволила воде подхватить ее и по-собачьи поплыла к терпящему вдалеке бедствие отцу, в то время как Пит, устрашившись глубины, которая угрожала их отцу, и сильных колик в животе, развернулся и попытался выбраться на берег.

– Ты антенна, – Кути с любопытством смотрел на него со своего насеста на спинке дивана, – но тебе все же понадобится маркерный радиомаяк, приманка.

Чуть позднее Элизабет вернулась на берег – изможденная, больная и одна.

– Я и радиомаяк тоже, – печально ответил Салливан. – Я все же его сын.

Разумеется, они так и не открыли три банки рутбитра, хоть близнецам и было суждено снова мельком увидеть их двадцать семь лет спустя… в Венисе.

Лицо Салливана похолодело: выплывшее из глубин памяти лицо Келли Кит, вкрадчиво наблюдающей за тем, как тонет ее супруг, наложилось на сохранившееся в памяти лицо Деларавы, и он остолбенело понял, что это одна и та же женщина.

– Ники! – произнес он настолько неровным голосом, что Элизелд тут же обеспокоенно взглянула на него. – Лоретта Деларава – это Келли Кит!

– Ну да, – ответил Брэдшоу. – Мне это известно еще с 1962 года.

– Когда нам было десять лет? Ты мог бы нам сказать!

– А ты бы захотел снова жить с ней?

Салливан вспомнил симпатичное юное личико, внимательно наблюдающее за тем, как в море гибнет пожилой мужчина.

– Боже мой, нет.

– Она убила твоего отца, – сказал Брэдшоу. – Точно так же, как убила меня. А теперь хочет избавиться от двойного чувства вины. Два позора, два свидетеля. Если нас не станет, то оба события перестанут быть правдой. Для нее.

– Нет, он утонул, она его не убивала…

– Она накормила тебя, твою сестру и твоего отца. Отравленным картофельным салатом. В один и тот же прекрасный солнечный день.

Кути нетерпеливо спрыгнул с дивана и засеменил туда-сюда по полу, на ходу подхватив пачку «Мальборо» Салливана. Он вытряхнул одну сигарету и, со свисающей с нижней губы сигаретой, похлопал себя по карманам штанов.

– У кого-нибудь есть спички?

– А как же детские легкие! – запротестовала Элизелд.

– Одну сигаретку? – произнес голос Кути. – Вряд ли, думаю… Все в порядке, миссис Элизелд, я уже курил «Мальборо». Неужели? Вообще-то она права, тебе не стоит. Смотри, чтобы я больше не видел тебя с сигаретой в руке! – Он вынул сигарету изо рта и положил ее обратно в упаковку. – Ты первый начал, ты управлял моими руками. Не спорь со старшими, дама совершенно права. Я злоупотребил… черт подери. – Он снова покосился на Салливана. – Я думаю, твой план сработает. В некоторой степени он лучше моего. Мне нравится идея использования карборундовой лампы для выведения в фокус одного-единственного сигнала – так вполне возможно удастся исключить вариант спаренной линии связи. Давайте за работу.

Брэдшоу вызвался расчистить свой рабочий стол, на изрубцованной коричневой поверхности которого Кути с Салливаном сразу же стали раскладывать плафоны, коробки и провода. Брэдшоу даже достал из шкафа парочку старых дисковых телефонов и отдал им на запчасти. Салливан дважды ходил к фургону: один раз за инструментами и другой – чтобы отключить и затащить в офис аккумулятор, который даст ровно 12 вольт прямого тока. В какой-то момент, когда он производил быстрые подсчеты карандашом, Элизелд встала за его спиной и слегка сжала его плечо рукой. Она то и дело убегала хозяйничать на маленькую пристроенную кухню, и затхлый коричный воздух офиса наполнялся пронзительными парами с нотами мяты и горячей текилы.

Пока пальцы и мозг Салливана следовали за неизменно шахматной логикой потенциалов, сопротивлений и магнитных полей, его ум звенел от взрыва доселе погребенных воспоминаний, а испуганные мысли выстреливали из-под свежих руин его обрушившейся психики.

«Я был там, когда он утонул! Во время рождественских съемок в 86-м я не впервые оказался на Венис-бич, – неудивительно, что, несмотря на зимнюю серость улиц и тротуаров, меня посещали дежавю с залитыми солнцем ландшафтами Вениса. Я был там летом 59-го, когда он утонул, а Лоретта Деларава – это Келли Кит, наша мачеха, которая убила его, отравила и смотрела, как мой отец тонет! Я был там – я видел гибель моего отца! Сьюки хотя бы попыталась поплыть к нему, чтобы спасти, а я сдался, сбежал к пляжным полотенцам».

О, вероломная карболка, напевал он в уме на мотив старого рождественского гимна Сьюки, который он плохо помнил.

Он вдруг понял, что Сьюки никогда не забывала про тот день и помнила, вероятно, его почти целиком. Ее алкоголизм («меньше помнишь, лучше спишь»), ее безбрачие и даже ее последняя нездоровая попытка затащить Пита в постель, чтобы заняться с ним сексом, после того как он обвинил ее в том, что она оболгала его перед Джуди Нординг – и даже ее самоубийство, – все это, должно быть, было, как стало ему очевидно сейчас, когда он привинчивал фордовскую индукционную катушку к поверхности стола, следствием того, что она всегда помнила тот день.