Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 86)

В динамике у мойки раздалось мелодичное дребезжание. Потом прекратилось, но началось снова, опять прекратилось и зазвучало опять.

– Боже мой, – негромко сказал Салливан, – он звонит!

– Соответствие культурологическим условиям, – пробубнил Кути. – Это то, чего все ожидают от звонка, даже тот, кому она звонит.

– Кто это? – В динамике раздался изумленный голос, и Салливан впечатлился чистотой воспроизведения придуманного Эдисоном мелкового динамика.

– Фрэнк? – Элизелд говорила в трубку. – Это я, Анжелика.

– Анжелика! – Удивление в голосе сменилось раздражением: – Анжелика, где ты? И кто этот старик?

Салливан заметил, как Элизелд недоуменно посмотрела сначала на Брэдшоу, потом на Кути.

– Ты о ком, Фрэнк?

– Он каждый день приходит в твою клинику! Неправильно проводит сеансы, читает линии на руках людей и… допускает вольности в общении с хорошенькими женщинами!

– Ах, так это… эта клиника больше не моя, Фрэнк, я не…

– Сегодня я тебя видел, отсюда – из окна. Ты упала на обочине, когда я тебя увидел. Я тут живу, я махал тебе, но ты не пришла.

– Прости, Фрэнк, я…

– Ты не пришла – ты меня больше не уважаешь, ты никогда меня не уважала! Я не стал говорить с тобой через люк, и не стоило бы говорить с тобой сейчас. Ты даже не навестила меня, после того как я пострадал в твоей клинике. Теперь ты встречаешься с другими парнями – в твоем прекрасном доме, и ты ни разу не вспомнила обо мне.

Лицо Элизелд исказилось, но голос сохранил уверенность.

– Фрэнк, – сказала она. – Я тебя подвела. Прости меня. Ты помнишь, как оказался в моей клинике? Помнишь, почему тебя туда направили?

– Гхм… Ну, потому что я снова и снова проверял, завязаны ли у меня шнурки, запер ли я двери и выключил ли салонное освещение автомобиля – даже днем, а еще я лег в постель и не вставал с нее целый месяц, и еще я пытался убить себя. И когда меня выпустили из больницы, велели стать твоим приходящим пациентом.

– Я не справилась и не оказала тебе нужной помощи, мне очень жаль. У меня не было никаких парней. Я все время была в бегах и скрывалась. И я каждый день думала о том, что сделала с тобой, что я подвела тебя, и мечтала о том, чтобы все можно было отменить и исправить.

– Ты можешь исправить прямо сейчас! Мы можем пожениться, как я предлагал тебе в записке…

В сотейнике вспыхнула мята. Салливан снял сотейник с огня и на мгновение накрыл его крышкой, чтобы унять пламя.

– Нет, Фрэнк, – сказала Элизелд, – ты умер. Тебе ведь об этом известно? Все женитьбы для тебя остались в прошлом. В тот вечер ты не был пострадавшим в моей клинике, ты тогда убил себя. Помнишь, ты не вылезал из постели целый месяц, – тогда тебе еще рано было расслабляться, потому что тогда еще не пришло время. А сейчас пришло. Ты умер. А теперь спи, засыпай таким глубоким сном… чтобы не оставалось ни места, ни света для снов.

Целых несколько секунд в кухне было абсолютно тихо, лишь слабо шипел динамик, а Салливан и Кути внимательно следили за вращающимся цилиндром мела.

Потом голос снова заговорил.

– Меня посещала мысль, что, может, я умер, – спокойно произнес он. – Ты в этом уверена, Анжелика?

– Уверена. И мне очень жаль.

– Ты вспоминала обо мне? И тебе жаль?

– Все, о чем я думала, было так или иначе связано с тобой. И вот я здесь прошу тебя о прощении.

– Ах. – Снова на несколько секунд воцарилась тишина. – Прощай, Анжелика. Vaya con Dios[62].

– Ты меня прощаешь?

Целую минуту из динамика раздавалось шипение, до тех пор пока Брэдшоу не переступил на другую ногу и не прокашлялся, потом из динамика зазвучал глухой треск, который прекратился, когда Элизелд нажала рычаг на телефоне.

Стараясь не пересечься ни с кем взглядом, Салливан допил пиво из банки, расслышав, как скрипнули колени Брэдшоу, когда он снова поменял опорную ногу. Мятный дым обильно клубился под низким потолком.

Элизелд отодвинула стул и встала.

– Твою ж мать, я не… – заговорила она прерывающимся голосом…

Из динамика у мойки снова раздалось мелодичное дребезжание. Потом стихло и снова повторилось.

Она наклонилась и схватила трубку:

– Алло?

Из динамика в виде карандашной точилки с мелом раздался солидный мужской голос:

– Можно мне поговорить с Дон Теем, пожалуйста?

– Это меня. – Кути подошел к аппарату и сел на стул. Элизелд молча передала ему трубку. Он прокашлялся. – Говорит Томас Эдисон, – произнес он.

Голос в динамике шумно выдохнул.

– Ради всего святого, это же открытая линия! Воспользуйтесь элементарной осторожностью, хотя бы! Мой сын…

– В безопасности, – ответил Кути. Его лицо было бесстрастным, но по щекам потекли слезы. – С нашего конца линия замаскирована и всячески нафарширована.

– Боже мой, вы в состоянии говорить физически! Его голосом! Что, черт возьми, мы натворили? – Чуть громче голос позвал: – Кути! Сынок, ты меня слышишь?

Лицо Кути покраснело, скуксилось, и он расплакался.

– Я здесь, папа, только не кричи, иначе… вдруг сломается динамик, он у нас работает от точилки для карандашей. Не волнуйся, мистер Эдисон обо мне хорошо заботится. Но папа! Передай маме, что я не нарочно! Это я должен был умереть! Я пытался вам рассказать, но вы об-ба б-были п-пьяные! – Голова его опустилась, тело обмякло, и он просто всхлипывал.

Элизелд встала подле него на колени, обняла за худенькие голые плечи и мягко привлекла к себе.

– Малыш, – задрожал голос в динамике, – мы здесь фрагментированы, мы ломаемся и расплываемся, и некоторые наши фрагменты, с которыми ты говоришь, могут быть совсем мелкими. Твоя мама ушла дальше и, кто знает, может, нашла белый свет. Она просила передать тебе, чтобы ты знал, что она тебя любит, и я тоже тебя люблю, и ты не… – Голос по-прежнему звучал громко, но расплывался, – биномат в клучипшемся. Псе нукет хособо, скунайся Ом Тей…

Постепенно среди фонового шипения проявились треск и бормотание, и Салливану померещилось, будто где-то неподалеку голос произнес «Te explico, Federico?»

– Я тебя люблю! Папа? – громко произнес Кути в трубку, потом пошарил рукой по телефону, пока не нащупал рычаг, нажал его и связь разъединилась. В динамике щелкнуло и гулко зазвенело, и далекий женский голос произнес:

– Если вы хотите совершить звонок, пожалуйста, повесьте трубку и наберите снова.

Элизелд помогла Кути встать со стула, и Салливану показалось, что она спешно уводит плачущего мальчика специально, чтобы Салливан наконец-то позвонил своему отцу. «Она же психиатр, – подумал он. – Наверное, считает все это хорошей терапией, идиотским сентиментальным пафосом».

Устроившись на нагретом стуле, он подметил, что Эдисон не мешает Кути плакать, не перехватывает управление телом. Салливан нахмурился: он знал, что активированный кварцевый филамент способен довольно долго удерживать изначальные вибрации в разреженной и насыщенной ртутными парами среде внутри манометра, но, судя по неизменно возникающему эффекту спаренной линии, он также реагировал на шум и всякие помехи.

Но с этим Эдисон ничего не мог поделать. По крайней мере, сейчас из динамика раздавалось только мерное шипение.

Салливан, словно хирург во время операции, выставил руку ладонью вверх.

– Палец?

Через вздрагивающее плечико Кути Элизелд бросила на него усталый и полный досады взгляд.

Салливан начал набирать номер. «Смотри, чтобы твою кожу на ботинки не пустили!» Или «Пап, прости меня за то, что я не барахтался в воде рядом с тобой, пусть даже ради того, чтобы утонуть вместе с тобой». Или попросту: «Папа, где ты был?» И что мне теперь делать?

Он набрал последние цифры слова «САЛЛИВАН» и отложил палец.

Задребезжал динамик у мойки, и из него зазвучал женский голос.

– По какому номеру вы пытаетесь дозвониться?

На этот раз в голосе слышался сарказм, и Салливан с внезапной пустотой в сердце вдруг понял, что во второй раз за четыре дня говорит по телефону со своей сестрой-двойняшкой Сьюки.

От неожиданности он ответил фальцетом, имитируя Джуди Гарлан: «Ох, Тетя Эм, мне так страшно!»

Сьюки отреагировала столь стремительно, что почти заглушила его последние слоги, выкрикивая «Тетя Эм! Тетя Эм!» ехидным голосом Злой волшебницы Запада.

Салливан покосился вбок. На него смотрели все обитатели погруженной в дым кухни, включая толстую Джоанну в дверях, и даже Кути перестал плакать и изумленно смотрел на него.

– Он поместил ее в лейденскую банку. – Сьюки стала говорить нараспев. – И хранил ее близко, но далеко.

«Что? – остолбенело подумал Салливан. – Кого положил в лейденскую банку? Тетю Эм – в тот хрустальный шар в кино?» Лейденская банка была первым в своем роде конденсатором для запасания статического электрического разряда.