Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 68)

Элизелд подошла к костру, когда солнце все еще висело приплюснутым красным углем в расплаве неба на западе, и в своем измотанном состоянии сразу вспомнила испанский и смогла не только ответить на приветствия женщин, но и вести с ними полноценную беседу.

Она улыбнулась маленькой дочурке одной из них, и мать коснулась лба девочки и поспешно сказала: «Dios te guarde tan linda» – Храни тебя Бог, моя милая. Элизелд вспомнила, что ее бабушка поступала точно так же всякий раз, когда незнакомый человек смотрел на кого-нибудь из детей. Это должно было защитить их от mal ojo, дурного глаза. Но Элизелд также помнила, что это обычная предосторожность, и улыбнулась матери и перекрестилась. Лишь после того, как мать улыбнулась в ответ и Элизелд в ответ на приглашающий жест уселась на песок возле костра, она почувствовала себя лицемеркой.

Вокруг огня стояли veladoros, церковные свечи в высоких стаканах, и Элизелд очень скоро узнала, что женщины ждут полуночи и наступления пятницы перед El Día de los Muertos, чтобы искупать свои piedras imanes в морской воде.

Элизелд сообразила, что вчера вовсе не ошиблась в истолковании слов, что речь действительно шла о магнитах. Ее новая подруга Долорес развязала носовой платок и показала свой магнит от динамика музыкального центра размером с пончик. Лучше всего, как узнала Элизелд, были магнитики от старых телефонов – короткие цилиндры диаметром с десятицентовую монетку, похожие на дымовушки-змейки, которых ее братья всегда зажигали на Cinco de Mayo[41] и Четвертое июля.

Ей также рассказали, что ведьмы использовали магниты для ритуала превращения в животных, но piedras imanes также было полезно расставлять вокруг дома, чтобы привлекать удачу и отгонять чары. Магниты нужно подкармливать – бросать в грязь или песок так, чтобы они ощетинивались всякой железной крошкой, – и очень полезно было ежегодно в эту пятницу купать их в море.

Элизелд сидела, откинувшись на одеяло, которым был накрыт ящик со льдом, слушала сплетни, шутки и случайный выговор одному из детей, устроившемуся играть слишком близко к огню, и время от времени что-то отвечая и вставляя замечания, которые, по ее мнению, могла бы произнести ее бабушка.

И она слушала легенды – о человеке из Монтебелло, который был вынужден постоянно носить темные очки, потому что однажды ночью оставил глаза в блюдце с водой в своем гараже и вставил кошачьи глаза, чтобы лучше видеть, когда пришлось в полночь пойти купить кокаину, а вернувшись на рассвете, обнаружил, что собака съела глаза, лежавшие в блюдце, и он на всю жизнь остался с кошачьими глазами – с вертикальными зрачками и золотой радужкой (Элизелд прокомментировала, что по справедливости кошке нужно было отдать собачьи глаза). О том, каким образом использовать сырые яйца для исцеления от лихорадки – оказывается, если лихорадка очень сильная, яйцо потом необходимо сварить вкрутую; о los duendes, гномах, которые когда-то были ангелами, но опоздали последовать за Люцифером в ад и поэтому оказались заперты между Небом и адом и не обрели никакой обители во вселенной, а лишь скитаются по миру и из зависти разрушают человеческие начинания.

Элизелд уже не раз слышала легенду о La Llorona – Плачущей даме – призраке женщины, которая утопила детей в бурном разливе наводнения, а потом раскаялась в этом и с тех пор вечно блуждает ночами по берегам реки, оплакивая их смерть и разыскивая живых детей, чтобы украсть их взамен своих погибших. Еще ребенком Элизелд слышала, что эта история произошла в Сан-Хуан-Капистрано, и дети утонули в Сан-Хуан-крик, но за прошедшие с тех пор годы ее рассказывали о чуть ли не каждом городе с многочисленным латиноамериканским населением, и детей, по всеобщему мнению, топили в каждом водном пространстве от Рио-Гранде до Сан-Францисского залива. Существовал также вариант, согласно которому ацтекская богиня Тонанцин, ходит, рыдая, по деревням науатлей и крадет младенцев из колыбелей, оставляя вместо них каменные жертвенные ножи.

Женщины, с которыми Элизелд познакомилась нынче вечером, рассказали и еще одну историю. На борту «Куин Мэри», шепотом говорили они, жила bruja[42], каким-то образом потерявшая в момент собственного рождения всех своих детей, а потом утопившая мужа в море, а теперь она скитается, плача день и ночь, и поедает los difuntos, призраков, в бесконечных попытках заполнить пустоту, оставшуюся после той утраты. Она съела их так много, что стала очень толстой, и ее называли La Llorona Atacado – Надутая Плачущая дама.

Элизелд тогда задумалась, на роль какого фольклорного персонажа подошла бы она сама. Конечно, это была бы история о девочке, которую первый раз окрестили традиционно, водой, а второй раз – оплодотворенной яйцеклеткой, претерпевшей второе рождение (из молочной фляги!) в потоке монет, и сбежавшей из дома, чтобы скитаться вдоль далеких рек в заведомо тщетной попытке скрыться от призраков тех несчастных, которые пришли к ней за помощью и которых она привела к смерти.

Что девочка из этой легенды сделала бы потом? Вернулась бы в родную деревню?

Она снова посмотрела на часы. Без десяти восемь.

И она поплелась по песку к стальной лестнице, ведущей наверх, к стоянке. Пришло время встречи с Питером Салливаном.

Салливан припарковал фургон в темном углу стоянки и отошел на несколько сот футов, чтобы выкурить сигарету в центре круга яркого желтого света у подножия фонарного столба. В десятке футов над его головой вокруг лампы трепетали мотыльки, вспыхивая и угасая, как далекие беззвучные метеоры.

Он рано добрался до Блафф-парка и, сидя в фургоне, сделал себе сэндвич из той еды, что купил после того, как поспешно удрал из Вениса, и, хотя в его крохотном пропановом холодильничке еще оставались три-четыре банки пива, последние несколько часов пил «коку». Он всегда чувствовал, что Сьюки оказывалась в каком-то смысле где-то рядом, когда он бывал выпивши. И к тому же ему хотелось сохранять остроту рассудка на тот случай, если психиатр Элизелд все-таки появится.

Он смотрел на автомобили, проносившиеся мимо по Оушен-бульвару, и думал, не будет ли лучше просто сесть в машину и вернуться в Солвилль – как он успел узнать, так другие жильцы называли тот дом, в который он въехал сегодня.

Теперь, когда он протрезвел, – хотя, возможно, испытывал похмелье, – мысль об объединении усилий с этой Элизелд уже не казалась ему такой уж хорошей. Если она утратила душевное равновесие, на что вроде бы имела полное право, то она вполне могла навести Делараву на него. Разве можно брать ее в Солвилль, показывать ей эту замечательную мертвую зону – вдруг она сумасшедшая? Он вспомнил, как впервые увидел ее в Венисе – одетой в два слоя одежды, скрючившейся у самой воды и говорившей что-то в водосточную канаву!..

Он напоследок глубоко затянулся сигаретой и потрогал карман джинсов, где лежали ключи от машины.

И Элизелд коснулась его плеча.

Салливан знал, что почувствовал прикосновение за мгновение до того, как оно в действительности состоялось, и знал, что это была она, но остался стоять неподвижно, продолжая смотреть на автомобили, проезжавшие по Оушен-бульвару, и медленно, чуть ли не с присвистом выдыхая сигаретный дым, а сверху, в желтом свете почти беззвучно сыпался медленный снегопад из мертвых мотыльков.

Он бросил сигарету среди крошечных трупиков и лишь потом повернулся к ней и криво улыбнулся:

– Привет.

Она вздохнула:

– Привет. И что мы будем делать?

– Поговорим. Но не здесь, где могли бы привлечь внимание, как случилось днем. Вон там, в углу, стоит мой мини-вэн.

– А те… руки находятся там?

– Да. Если они опять станут моими руками, то мы будем знать, что кто-то к нам снова присматривается.

Они двинулись по асфальту прочь от света, их раскачивающиеся в воздухе пальцы разделяли три фута прохладного ночного воздуха. Падавшего на угловатую старую машину света как раз хватало для того, чтобы рассмотреть грязь на ней.

К собственному раздражению Салливан вдруг застеснялся того, что не вымыл автомобиль.

– Тут в мой фургон метнули яйцо. А впечатление такое, будто я блевал из окна, – намеренно грубо добавил он.

– И вы в это время очень быстро ехали задним ходом, – согласилась Элизелд и остановилась, рассматривая засохшие разводы. – Но когда и как это произошло?

– Сегодня. – Он провел ее мимо передка машины к боковым дверям. – Один парень, мой старый приятель, попытался сдать меня женщине, которая хочет съесть призрак моего отца; думаю, что она хочет захватить меня и использовать в качестве живой приманки. Этот старый приятель и бросил в меня яйцо, когда я отъезжал оттуда. – Он отпер боковую дверь и распахнул ее. Внутри все еще горел свет – аккумулятор мог питать одну-две лампочки хоть целый день, и заряда все равно с запасом хватило бы для того, чтобы запустить мотор. – Если хотите, то пиво и кока-кола там, в холодильнике.

Элизелд задержала на нем испытующий взгляд, а потом изящно вошла в машину.

Она оперлась бедром на столешницу, в которую был встроен умывальник, и Салливан, к своему стыду, заметил, что кровать все еще разложена и даже не застелена.

«Я, должно быть, не слишком-то желал встречи с нею», – подумал он, пытаясь оправдаться.

– Простите, – сказал он. – Я не рассчитывал на компанию. «И как это прикажете понимать?» – спросил он себя и, беспомощно взглянув на нее, взобрался в салон и закрыл за собою дверь.