Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 43)

Корреспонденты определенно готовились перейти к хеллоуинской тематике и предстоящему празднованию Дня умерших в местных латиноамериканских сообществах и вскоре переключились на киносюжеты, где демонстрировались укрепленные на длинных палках стилизованные черепа из папье-маше, которыми размахивали люди с раскрашенными в черные и белые цвета лицами, и венки из ноготков. Салливан вновь повернулся к столу и хмуро поглядел на похожую на призрак фигурку, получившуюся из стакана, накрытого салфеткой. Напиток мертвой женщины, напиток самоубийства. Он не собирался прикасаться к нему.

Вероятно, катастрофический «так называемый сеанс» этого психиатра два года назад был шумной новостью. Но Салливан никогда не читал газет и потому и не знал о ней.

Она проводила сеанс в своей психиатрической клинике, рассуждал он, во время Хеллоуина, а ведь это опасная ночь даже для сеанса, который мог и не предполагать обращения к истинно сверхъестественным эффектам. И что-то, конечно же, произошло – выжившие пациенты, очевидно, видели «мертвых родственников», а потом огонь и взрывы или что-то еще, и три ее пациента умерли. (Конечно, полиция прежде всего предположила, что причиной несчастья стал взрыв какого-то дурацкого «аппарата».)

Если она живет по времени бара, о чем говорит та фотография, в этом нет ничего удивительного: теперь она, – как и все мы, обладающие повышенной чувствительностью к тому миру, – связана с призраками угрызениями совести.

Салливан понял из сообщения, что доктор Элизелд сбежала из Лос-Анджелеса после пожара и гибели пациентов. Почему же она вернулась сюда – и опять в Хеллоуин? Уж конечно, не для того, чтобы застрелить эту вдову. Ему казалось, что если там действительно стреляли, то целиться должны были как раз в Элизелд. Элизелд, вероятно, возвратилась с идиотским намерением все исправить.

«Принесите извинения всем, живым и мертвым.

Но…

Сдается мне, что она действительно может вызывать призраков, – думал он. – Устраивает ее это или нет, но такое впечатление, что она подлинный медиум, пусть и случайно обретший эту способность.

Она могла бы, вероятно, призвать и призрак моего отца, и я мог бы – отделенный от него медиумом, поговорить через эту преграду, как стыдливый прихожанин на исповеди, через ширму – предупредить его».

Его сердце заколотилось быстрее. «Элизелд, – повторил он про себя. – Запомню имя.

Теперь она будет скрываться, но я готов держать пари, что она не покинет Л.-А. до окончания Хеллоуина – когда ее донкихотские намерения не станут снова невозможными. Она будет скрываться, но, ставлю что угодно, я смогу найти ее».

Он холодно улыбнулся в пустой стакан из-под пива.

В конце концов, она – одна из нас.

– Рад за тебя, детка, – хоть какое-то достижение наконец. – Обстадт взглянул на заклеенную скотчем коробку от блока «Мальборо», лежавшую на пассажирском сиденье. Двадцать штук за дохлую доисторическую рыбину? – подумал он. Или ты уже отказалась от рыбины? Я трачу на ловушку сорок штук, вернее, оплачиваю доступ к чьей-то чужой ловушке – но сорок штук за тысячу первосортных дымков… такая сделка бывает раз в жизни. Но, блин, наличными! – в сигаретной коробке, которую я должен вручить какому-то парню с телефонной биржи только для того, чтобы изменить текст, указанный в объявлении о награде за этого пацана, как его, Пуми-Хуми?! Люди с биржи надежны, но кто такой на самом деле этот Шерман Окс? Но если он попытается надуть меня, быть его заднице подпаленной. – Так, кто же это проскочил у тебя сквозь пальцы нынче вечером? – осведомился он.

– Если бы кое-кто не совался в чужие дела, – фыркнула Деларава, – Земля бы вертелась быстрее.

Обстадт решил, что последняя фраза была цитатой из какой-то книги об Алисе в Стране чудес. Лоретте нравились старые дымки, на протяжении многих десятилетий обретавшиеся в вестибюлях гостиниц, Обстадт же предпочел новые. Именно старые призраки все время цитировали Алису. Среди материализовавшихся старых дымков, бродяжничавших на улицах, вся эта ерунда из Алисы, похоже, была чуть ли не Священным Писанием.

Теперь он проезжал между широкими темными газонами Ведомства по делам ветеранов – слева, и кладбищем – справа.

– А что там с твоей рыбиной? – спросил он, откусив еще кусок печенья. – Небось перебила ставку поставщика рыбы для ресторанов «Кантер»?

«Кранты твоим потугам стать Королевой-Рыбачкой, – думал он, – несмотря на все твое вегетарианство, и твои попытки молодиться, и твои застежки на липучке вместо кнопок и топологически рассчитанное положение петель для пуговиц».

– Что ты там жуешь? – осведомилась Деларава. – Не говори, когда жуешь. Ты сыплешь крошки мне в ухо.

– По телефону? Это вряд ли, Лоретта. – Обстадт рассмеялся и действительно обсыпал крошками колени. – Наверное, это дохлые блохи. Ты ведь носишь под волосами ошейник от блох, да?

– Иисус, это песок! Настоящий песок! Он что, шептал мне что-то в ухо, пока я спала? Но я его съем!

В телефоне щелкнуло, а потом Обстадт услышал длинный гудок.

Он поставил телефон в ячейку на «торпеде» и уже без улыбки проехал под путепроводом автострады, оставив кладбище позади. «Лоретта, ты же проторчала целый день на пляже, так что ж удивляешься, обнаружив песок в ухе?..»

Лоретта была сумасшедшей, без всяких сомнений. Но…

Вчера вечером, примерно на закате, произошло что-то значительное; ему пришлось встать из-за стола, когда он обедал в «Гасиенде Расти» в Глендейле, выйти на тротуар и просто стоять там, глубоко дыша и уставившись в мостовую, потому что все призраки, которых он снюхал за эти годы, орали в его сознании так громко, что он не слышал ровным счетом ничего, кроме них; ветер Санта-Аны засыпал широкую Вестерн-авеню пальмовыми листьями, и Обстадт чуть ли не в испуге смотрел на темневшие на юго-западе холмы Гриффит-парка и спрашивал себя, что же такое могло так резко изменить психоландшафт западного побережья.

Интенсивность спала, но теперь все уличные дымки что-то бормотали и жрали землю, и какого-то динозавра выбросило на берег в Венис-Бич, и Деларава плакала и не могла остановиться.

«Лоретта – просто клоун, – сказал он сегодня утром. – Она набирает фишки в грошовой игре, но никогда не обращает их в наличность, чтобы перейти к столу, где играют по-крупному; и все же и на ее столе порой проскальзывают дорогие фишки, и сейчас она разволновалась из-за одной из них».

Он яростно вдавил акселератор прямо в пол и оскалил зубы, когда мотор внезапно взревел и ускорение прижало его к спинке сиденья.

«Рыба? – думал он, – какой-нибудь Иона в рыбе? Парень, который мог уехать из штата? Ники Брэдшоу?

Кто?»

Глава 22

…в ответ раздалось лишь мерное похрапывание.

С каждой минутой оно становилось все мелодичнее, все отчетливее, и наконец стало ясно, что это песенка – можно даже было разобрать слова.

А много восточнее, на другом конце Уилшир-бульвара, где на нейлоновых веревках, ограждающих площадки, уставленные подержанными автомобилями, трепетали разноцветные пластмассовые вымпелы, где старые особняки из песчаника все еще возвышались на небольших травянистых холмах, их стены до уровня верха первого этажа даже в сумеречном свете переливались яркими цветами мексиканских фресок, где кое-как постиранное белье болталось на веревках в вытоптанных до земли дворах выцветших жилых комплексов, построенных в 1960-х годах, Кути переступил через бордюр, захромал по тротуару мимо красной вывески пива «Миллер» в угловом окне бара, и остановился, прислонившись к его стене, покрытой штукатуркой песчаного цвета.

Он время от времени говорил сам с собой, а пока брел через последние несколько кварталов, даже начал шевелить губами и шептать.

– Я не могу больше идти, – пыхтел он. – Наверное, у меня нога совсем поломалась, и теперь ее отрежут и прицепят деревянную.

– Да уж, – низким голосом ответил он себе, говоря за пропавшего призрака Томаса Альвы Эдисона, которого он (как был уверен до сих пор) оставил в виде безобразной кучи на лестнице в Музыкальном центре, – ну а у меня деревянные зубы. Нет, они были у Джорджа Вашингтона… ладно, мне приставили деревянную голову.

– Я видел вашу голову, – прошептал Кути, и его голос задрожал даже теперь, когда он всего лишь вспомнил тот омерзительный период перемещения. – Она была слеплена из кусков старого говяжьего жира. – Почти сразу же до него дошло, что последние два слова он выпалил с таким же отвращением, с каким их произнесли бы его родители-вегетарианцы. Он поспешно перескочил к следующей мысли: – Я сейчас войду в этот бар – нет, не чтобы выпить коктейль, безмозглый вы старпер!.. Я попрошу кого-нибудь вызвать сюда полицейских за мной.

Кути все еще держал в руке четвертак, который телефон-автомат вернул ему два часа назад. Он зажал его между указательным и средним пальцами и постукивал монетой по ладони на ходу. Ритм постукивания был неосознанным и неровным, но теперь – вероятно, потому что он вновь сообразил, как использовать монету, – ритм сделался четче.

– Я не хотел бы заходить в бар, – ответил он вялым стариковским голосом Эдисона. И действительно, Кути совершенно не хотелось идти туда. В памяти все еще был слишком свеж этот безумный телефонный разговор – с кем, на самом-то деле? С призраками его родителей? Именно так, если, конечно, это не была галлюцинация. И его родители, похоже, находились в баре.