Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 45)

Кути достал пакет и начал разворачивать тонкую вощеную бумагу. Пиротехника была запрещена, и потому он озирался украдкой, но мастерская по ремонту телевизоров, перед которой они остановились, была закрыта, и ни на одной из мерцающих автомобильных крыш, мчавшихся мимо по улице, не было видно включенной или погашенной полицейской мигалки.

– А зачем орангутану ходить в бар? – рассеянно спросил он.

– Это вроде загадки. Знаешь, почему скелет не пошел на танцы?

Кути понял, что его рот улыбается:

– Нет, сэр.

– Потому что у него не было тела, чтобы показаться на люди. Ха-ха-ха, совсем не смешно. Сколько сейчас стоит пиво? – Руки Кути содрали бумагу, и теперь его пальцы осторожно отделяли запалы шутих. Кути не мог поверить, что делал это сам.

– Не знаю. Доллар, наверное.

– Ничего себе! Я лучше сам варить буду. А про орангутана – это, знаешь ли, анекдот. Орангутан входит в бар, заказывает пиво и дает бармену пятидолларовую банкноту. Бармен тут же сообразил, что орангутаны, наверное, в деньгах не разбираются, и дал обезьяне всего никель сдачи. Тот сидит, пьет пиво, вроде как недоволен, а бармен протирает стаканы и через некоторое время вроде как завязывает разговор: «Знаете, у нас тут редко бывают орангутаны». А орангутан отвечает: «Ничего удивительного. Кто захочет пить пиво по четыре девяносто пять».

Кути лишь коротко хохотнул, потому что никак не мог отдышаться, но попытался сделать так, чтобы смех прозвучал искренне.

– Эй, да ты шуток не любишь, – сварливо заявил призрак Эдисона ртом и горлом Кути. – Ты, может быть, думаешь, что платить четыре девяносто пять за пиво – забавная необходимость. Или за что-нибудь другое, на твой выбор. Возможно, тебе показалось забавным, что кто-то пытался целый час сказать тебе, что нужно делать, но твои разумные вроде бы клешни не способны понять никакого текста азбукой Морзе, кроме простого SOS! Собираясь жениться, я оба раза выстукивал предложение азбукой Морзе на руке девушки, чтобы не привлекать ненужного постороннего внимания. И что из этого вышло бы, если леди решили, что я всего лишь проверяю их рефлексы? Будь я проклят – я выучил азбуку Морзе, когда мне было пятнадцать лет! Сколько тебе лет?

Кути удалось выговорить:

– Одиннадцать. – А потом, выждав мгновение и убедившись, что горло все еще повинуется ему, дерзко продолжил: – А вам сколько?

И от того, что на него незаслуженно накричали – вдобавок к сильнейшей усталости и всему остальному, – Кути, к собственному стыду, расплакался.

– Не твое дело, сынок. – Эдисон фыркнул носом Кути. – Но за год до того, как мне сравнялось семьдесят, я поспорил с Генри Фордом, что смогу сбить глобус с люстры в нью-йоркском отеле, – и тебе расскажу об этом даром. Хватит плакать! Люстра на потолке! Сбил, конечно. А ты видел, как я врезал тому парню? Так… что, черт возьми, мы здесь имеем?.. – Руки Кути встряхнули горку петард.

– Ф-фейер… – начал Кути, а Эдисон закончил слово: – Фейерверки. Правильно. Хороший мальчик. Прости, что я был груб с тобой… Не следует мне задаваться, я ведь и сам получил бакалавра, когда мне уже очень далеко перевалило за восемьдесят четыре. Восемьдесят четыре… Четыре девяносто пять! О, мы сварим собственное пиво, как только выдастся время для передышки. Ха.

В сторону Кути шагали по тротуару двое чернокожих местных жителей – мужчина в черных джинсах и черной рубашке и женщина, чья ноша выглядела как груда одеял, и Кути понадеялся, что Эдисон помолчит, пока пара не пройдет.

Но его надежда не оправдалась.

– Тебе нравятся кладбища, сынок?

Кути покачал головой.

– Я тоже не питаю к ним нежных чувств, но там можно кое-что разузнать. – Кути прерывисто втянул в легкие воздух. – От неупокоенных призраков – в случае если, несмотря на все предосторожности, черный день все же наступит, и ты станешь одним из них.

Чернокожая пара, проходя мимо, уставилась на него, несомненно, считая его сумасшедшим.

– Не оставлять следов, вот в чем все дело. Все свои первые исследования я вел в лаборатории на поезде. Разувайся. Ежедневный поезд между Порт-Гуроном и Детройтом; в 1861-м я устроился туда разносчиком газет, так что у меня появилась лаборатория, которую нельзя было выследить. – Он фыркнул. – Во всяком случае, без больших усилий. Один все же нашел меня, несмотря даже на то, что я быстро перемещался по стальным рельсам, но я от него смылся, подсунул ему свои маски вместо меня самого. Разувайся же, черт побери!

От всего этого Кути, естественно, не перестал плакать.

– Я? Зачем? Холодно… – кое-как выговорил он сквозь всхлипывания, но тут же резко наклонился вперед, и был вынужден наступить на больную ногу, чтобы не упасть. – Не надо! – Он сел на бетон и принялся покорно расшнуровывать кроссовки. – Ладно, ладно, только не заставляйте меня! – Его рука разжалась, выронив петарды.

Эдисон резко вдохнул; его дыхание смешивалось с всхлипами, и прерывистый голос Кути проговорил:

– Прости, сынок. Очень нужно сделать это (сопение) как можно быстрее. – Кути снял обе кроссовки. Ягодицами он ощущал сквозь джинсы холод бетона. – Носки тоже, – плачущим тоном сказал Эдисон. – И ты ведь больше не плачешь, правда? Это… смешно.

Кути без сопротивления позволил Эдисону управлять его онемевшими руками – засунуть носки в обувь, а потом, связав шнурки, повесить кроссовки на шею. Покончив с этим делом, он осторожно выпрямился и прислонился к витрине мастерской по ремонту телевизоров. Он втайне надеялся, что стекло треснет, но даже с Томасом Эдисоном в голове он весил слишком мало.

– Твоя бога нолит, – сказал Эдисон, прерывая дыхание Кути. – Извини. У тебя нога болит. Я позволю тебе встать самостоятельно. Подбери петарды.

Слишком усталый для того, чтобы подыскать ехидный ответ, Кути с трудом поднялся на ноги, зажав в кулаке петарды. Выпрямившись, он сразу вновь задрожал в своей тоненькой рубашке.

– А теперь, – сказал Эдисон, – мы побежим по этой улице налево… побежим мы после того, как ты начнешь – нет, лучше я начну – бросать горящие петарды тебе под ноги.

Тут Кути заикал и не сразу понял, что на самом деле смеялся.

– Я не могу обратиться к копам, – сказал он. – За мной повсюду гоняется однорукий убийца, наркоман готовит мне обед на автомобильном моторе, а мои родители… и в довершение всего теперь Томас Альва Эдисон собирается гонять меня, босым, по улице и бросать незаконные взрывчатые вещества мне под ноги. А мне одиннадцать лет. Но я не могу обратиться в полицию, ха-ха-ха…

– Мне понравилась эта выдумка – приготовление обеда на моторе. – Эдисон сложил ладони Кути чашечкой вокруг пакетика с картонными спичками и чиркнул одной. – Я спасаю твою жизнь, сынок, – сказал он, – и мое… мою… душу? Что-то мое. – Он держал в руке зажженную петарду, пока огонек на фитиле почти не добрался до крошечного картонного цилиндра. А потом весело скомандовал: – Прыгай! – и выпустил ее.

Кути поспешно отдернул ногу, но, когда петарда взорвалась, резко, хоть и не слишком громко бахнув, разлетевшиеся горящие клочки бумаги все же ужалили пальцы ноги.

Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но Эдисон зажег еще две. Эдисон закричал: «Беги!» – заставив голову Кути резко дернуться, и Кути побежал по темному тротуару узкой боковой улицы, и теперь искры жалили обе его ноги.

– Засранец психованный! – пропыхтел мальчик, когда очередная петарда вспыхнула прямо перед пальцами ноги, и без того уже пострадавшими.

Следующую Эдисон не выпустил; он держал ее в руке, и она, взорвавшись, больно, как молотком, ударила по пальцам Кути.

– Черти бы побрали!.. – взвыл Кути, все так же продолжая бежать неровной припрыжкой.

– Следи за языком, мальчик! Ангелы-стенографисты уже сели за пишущие машинки! Следи, чтобы рот был чистым!

– Прости-и-те!

Где-то в глубине сознания Кути знал, что дети Эдисона ненавидели эти штуки, что им тоже приходилось так же скакать, отрывая обе ноги от земли; на мгновение он уловил образы девочки и двух мальчиков, прыгающих на лужайке среди взрывающихся петард, обдающих их голени зелеными обрывками травы, увидел мельком, как трудно было заставить Томми-младшего залезть на блестящий столб и взять монеты, лежавшие наверху, – как Эдисону пришлось в конце концов натереть канифолью колени мальчика, чтобы добиться трения. Тем не менее это обязательно нужно было делать, и сажать детей под замок тоже нужно было как можно чаще – для их же собственной пользы.

Он неуклюже прыгал и дышал со всхлипами, обжигая горло и нос. По крайней мере, сейчас на улице никого не было; по левую руку от него, за сетчатым забором, за который он снова и снова хватался, чтобы сохранить равновесие, на площадке закрытой мастерской кузовного ремонта теснились пыльные туши старых автомобилей, а в домиках на другой стороне улицы все окна были темными.

Одна из болтавшихся на шее кроссовок крепко ударила Кути под подбородок, и лодыжка вспыхнула болью, когда Эдисон наконец позволил ему нырнуть за мусорный бак на пустой автостоянке и сесть на упавший телефонный столб, чтобы отдышаться. Ближайший уличный фонарь погас как раз в тот момент, когда Кути прогарцевал мимо него, и теперь, сидя и жадно хватая ртом воздух, он смотрел, как отсвет на шлакоблочной стене меркнет от красного к черноте.

Изо рта Кути вырывалось неровное шипение, и губы трепетали, потому что и он, и Эдисон пытались заговорить одновременно. Кути закатил глаза, расслабился и выслушал негромкие, несмотря на запальчивость, слова Эдисона: