Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 36)

Мирские границы также представлялись этим леди чем-то совершенно обыденным – под воображаемым прикрытием якобы непонятного окружающим испанского языка они преспокойно рассказывали о приключениях, которые претерпели, пробираясь через границу Мексики в Калифорнию, а несколько даже делились планами сходить туда и обратно, чтобы в отпуске навестить родственников в Масатлане и Гвадалахаре, и обменивались опытом о том, как обращаться с coyotes, которые водят группы на север, через пересеченные оврагами и промоинами пустыни в приграничные города Соединенных Штатов.

В целом же в их обществе Элизелд почувствовала себя… неосведомленной и неискушенной перепуганной беглянкой, которая пытается руководствоваться давно устаревшей туристской схемой.

А ведь все должно быть наоборот, думала она устало. Эти женщины были прислугой, получавшей скупое жалованье наличными под столом, они жили в районах Рампарт-бульвара, Юнион-драйв и Уилшира, где семьи ютились в переполненных жалких квартирках и спали по очереди, ложась в неостывшие после предыдущего спавшего постели, а по воскресеньям рассвет, несомненно, заставал этих женщин подающими извергающие пар кастрюли с menudo своим похмельным мужьям, которые будут вытирать специально приготовленными полотенцами пот с лиц, поедая пряную похлебку. Элизелд поступила в колледж, а потом закончила медицинский институт и считала, что вырвалась из этого мира; теперь она жалела, что не может поменяться местами с любой из этих женщин.

На южной стороне улицы вывеска над подъемными воротами бывшей бензоколонки гласила: «CARREDIOS», и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это всего лишь неудачно расположенные, да еще и написанные с орфографической ошибкой слова «CAR RADIOS» – автомобильные радиоприемники, – которые она прочитала как carre dios, что должно было означать нечто вроде бога пути, бога бегства, и она успела мельком подумать о том, чтобы выйти из автобуса, пойти туда и возжечь свечу.

Все равно ей нужно было выходить уже на следующей – Альварадо-стрит. Она выпрямилась, дернула за шнур, протянутый над окном, услышала негромкое «бом» в голове автобуса и неловко поднялась на ноги. Всего в нескольких кварталах к югу отсюда находился офис, который она арендовала по вторникам, когда только начала частную практику. Фрэнк Роча был одним из ее пациентов уже в те первые годы, а позднее, когда она открыла свою клинику на Беверли, посещал там групповые «сеансы».

Автобус, скрипнув тормозами, замедлил ход, и она схватилась за одну из стальных стоек. «Что же, спрашивается, – беспомощно подумала она, выпустив опору и пробираясь к открывшейся задней двери, – я буду делать здесь? Если даже его вдова и дети все так же живут в том же доме? Принести извинения? Предложить… помощь? Разве у меня есть деньги для этого?»

Письмо, лежавшее в ее бумажнике, казалось, сделалось тяжелым и чуть ли не стягивало брюки с той стороны.

Какая помощь? Работа во дворе? Отладка автомобильного мотора?

Мадам, – подумала она, сдерживая истерическое хихиканье, – я случайно переехала вашу кошку и могу заменить ее.

Очень мило, но хорошо ли вы ловите мышей?

Она ступила на тротуар.

«Полагаю, принести извинения. По крайней мере, это я могу сделать, могу признаться ей, что смерть ее мужа погубила и меня, что я знаю, что виновна в ней, и вовсе не выкинула ее беспечно из головы».

Когда двери зашипели, закрываясь, и автобус, окутавшись облаком дизельного выхлопа, отполз от тротуара, Элизелд посмотрела через 6-ю улицу на съежившуюся зеленую лужайку парка Макартура, вздохнула, отвернулась к развороченной стройплощадке, где, согласно надписям на щитах фанеры, городские рабочие рыли туннели для запроектированной линии метрополитена, и поплелась на север по Альварадо-стрит.

Она узнала дом Рочи по иве на переднем дворе. У нее, вероятно, были глубокие корни, потому что узкие листья все еще зеленели, тогда как газон не просто засох, но полностью исчез, оставив только голую землю, на которой валялась пара ярко-оранжевых пластмассовых трехколесных велосипедов. Старый деревянный каркасный дом был теперь выкрашен в темно-синий цвет с красным окаймлением, что, по мнению Элизелд, сильно резало глаз.

Под этими поверхностными впечатлениями билась одна и та же мысль: как же все-таки ей решиться заговорить с миссис Роча?

Но разве могла она не сделать этого? Только две ночи назад, когда она странным образом стала реагировать на события за секунду до того, как они начинались, она наконец решила сопротивляться тому неведомому, что случилось в ее клинике на Хеллоуин два года назад; и частью этого сопротивления, как ей это виделось, должны были стать встречи с жертвами происшедшего несчастья. Попытка возместить ущерб.

Но и она сама оказалась его жертвой! Легкораненой! Каким образом это покаяние – принуждение самой себя к этой немыслимой встрече – покроет ущерб, который понесла Анжелика Антем Элизелд?

Только… принести извинения? Дескать, если одному помогаешь, кому-то непременно…

Но она плелась по бетонированной дорожке к парадному входу. И, подойдя к двери, постучала по раме сетчатой двери. Внутри вызывающе ревела музыка мариачи.

Всматриваясь сквозь сетку, она различала голубые и розовые отблески телеэкрана, отражавшиеся в стеклах обрамленных картин, висевших на стене гостиной. Музыка и мелькание цветных пятен прекратились одновременно.

Седая женщина, которая появилась за прозрачной дверью, мгновение разглядывала Элизелд, а потом что-то быстро сказала по-испански.

– Perdon, – сказала Элизелд, у которой зашумело в голове, как будто она только что хватила крепкого на голодный желудок, – estoy buscando por Senora Rocha?

– Ahora me llamo Senora Gonzalvez. – Значит, это вдова Фрэнка Рочи, только теперь она носит фамилию Гонзальвес. Элизелд не узнала ее, но, в конце концов, она и видела ее только раз три или четыре года назад. И вроде бы тогда она не была седой.

– Me llamo Elizalde, Angelica Anthem Elizalde. Necesito…[24]

Глаза женщины широко раскрылись, и она эхом, чуть ли не с благоговением, повторила: «Элизелд!»

– Si. Por favor, necesito hablar con usted. Lo siento mucho. Me hace falto … explicar que yo estaba… tratando de hacer…[25]

– Un momento. – Женщина скрылась в полутемной гостиной, и Элизелд услышала, как там что-то двигалось, что-то шуршало, будто на столе перекладывали книги.

Un momento? Элизелд, несколько раз моргнув, разглядывала снова опустевший прямоугольник окошка двери. «Одна из нас не понимает другую, – беспомощно думала она. – Эта женщина не может быть вдовой Фрэнка Рочи, или же я недостаточно ясно объяснила, кто я такая, иначе она, конечно же, не ушла бы от двери».

– Excusame… – сказала она, повысив голос. Это было смешно. Сердце колотилось у нее в груди, как кулаки, молотящие подвесную грушу, и во рту пересохло, и стоял привкус металла. «Приве-е-тик», – растерянно произнесла она про себя и подумала, что, похоже, начнет сейчас безумно хихикать. Я виновна в смерти чьего-то мужа где-то здесь!..

Она стиснула пальцами дверную ручку и, выждав еще мгновение, открыла дверь, преодолев сопротивление скрипучих петель.

На каминной доске у дальней стены была устроена ofrenda, алтарь – на вышитой подушечке, застеленной кружевной шелковой шалью, и вокруг нее лежало несколько фотографий в рамках, а по сторонам, как держатели для книг, стояли два стилизованных, причудливо раскрашенных деревянных черепа. Подготовка к El Día de los Muertos, Дню мертвых. Над всем этим, на стене, висела рамка в форме сердца, окружавшая золотистое распятие и маленький циферблат. Она отметила, что стрелки показывали почти полдень.

Она шагнула внутрь, позволив двери захлопнуться за спиной.

Тут же она испуганно зажмурилась, но, увидев сквозь закрытые веки красную вспышку и услыхав негромкое механическое потрескивание, поняла, что женщина сфотографировала ее на какую-то фотокамеру типа «Поляроида». «Добавить к ofrenda?» – растерянно спросила себя Элизелд в замешательстве и, разлепив веки, уставилась на силуэт женщины. Но я не мертва…

И в следующий миг она рухнула на четвереньки на ковер, и ошеломляющее мощное «бам» сотрясло комнату, и она вскочила, развернулась и распахнула дверную створку за мгновение до того, как по барабанным перепонкам шарахнул следующий выстрел; глаза она снова зажмурила, и поэтому щепки от задетого пулей дубового косяка лишь ужалили ей веки.

Она почувствовала под подошвой одной ноги доски крыльца – а потом крыльцо снова ударило ее, и она упала, и утоптанная земля двора ударила ее по бедру и локтю, а еще один выстрел взбил землю позади нее, взметнув клуб белой пыли.

Перекатившись, она вскочила на ноги, пересекла наискось истоптанный двор и помчалась на юг по тротуару Амадо-стрит. Ей приходилось бежать шлепающими шагами страдающего тяжким плоскостопием, потому что ноги продолжали чувствовать соприкосновения с тротуаром раньше, чем они его касались.

Слева от нее вырисовалось одноэтажное здание туристического агентства (по-видимому, закрывшегося), и она завернула за угол, прижимаясь к стене, так что, если бы кто-то шел навстречу, они неизбежно столкнулись бы – но тротуар и вся узкая улица были пусты.

На выходившей в переулок автостоянке, расположенной на другой стороне улицы, у задней стены какого-то дома, выглядевшего так, словно он тоже был выставлен на продажу, стояла на ребре прислоненная к дому старая лимонно-зеленая кушетка, и она направилась через улицу к ней, заставляя себя идти шагом, даже шествовать, а не мчаться, топать и пыхтеть, как она только что делала.