Тим Пауэрс – Последний выдох (страница 35)

Стрюб встал и быстро прошел по ковру к окну, выходившему на Олив-стрит, и всмотрелся в яркое многоцветье автомобильных крыш, ползущих по улице, как жуки. У самого Стрюба была новая «БМВ», но отсюда он не мог отличить ее от других машин. Он был членом «Спортивного клуба Л.-А.», расположенного на Сепульведа-бульваре – и даже как-то раз получил случайную работу по своему объявлению в сетевом информационном бюллетене клуба – и гордился тем, что блюдет здоровое питание (он уже много лет не ел ни натуральных яиц, ни бекона, ни сливочного масла, ни сметаны) и живет в дорогой квартире на Сансет-бульваре, но…

Если не считать костюмов, сборной мебели и нескольких плакатов из жизни парусного спорта (с автографами) на стенах, квартира была практически пустой – по правде говоря, около половины его мирского имущества находилось в его рабочем кабинете, в этом самом дурацком комоде, наряду с потолочным вентилятором, который он ни разу не вынул из коробки, и вишневой дощечки с вырезанной надписью «ДЖ. ФРЭНСИС СТРЮБ», изготовленной когда-то вручную одним благодарным клиентом, которую он не решался держать на столе, чтобы его не заподозрили в связях с наркоманами-хиппи.

Но он мог бы… стать тем адвокатом, который отыщет Жуть.

Ответ: и у одного, и у другого есть одна двухмиллионная шанса стать человеком.

Стать кем-то.

Теперь ему казалось, что в те времена, когда ему было двадцать лет и двадцать один год, он отправлял почтовые заказы в компанию «Нюхательный табак Гуди» так же часто, как и письма с предложением услуг людям, имена и адреса которых появились в трехнедельных списках утраты права на выкуп заклада.

В 1974–1975 годах в Сил-Бич он работал юридическим секретарем Николаса Брэдшоу. Брэдшоу занимался главным образом банкротствами, которые часто были связаны с разводами и опекой над детьми, а молодой Стрюб, как оказалось, обладал природным даром для работы с распадающимися семьями.

Стрюб намеревался заниматься юридическим обеспечением шоу-бизнеса – закончив юридический факультет, он отпустил чуть ли не до плеч свои тускло-каштановые (а вернее, мышиного цвета) волосы и стал ходить в безумных круглых «бабулькиных» очочках, и к Брэдшоу он пошел работать главным образом потому, что тот когда-то был актером – но выяснилось, что на каком-то отрезке жизни у Брэдшоу появилось отвращение к телевидению и кинобизнесу; а без контакта в этих кругах Стрюб не смог привлечь к себе внимание ни одной из юридических фирм этого замкнутого мира.

А после того как в 1975 году Брэдшоу просто… взял и исчез, Стрюб остался без работы вообще. Он поспешил обратиться к делам по разводам и причинению телесных повреждений, и в восемьдесят первом был допущен к юридической практике. Наконец, в 1988 году, он достиг возможности открыть собственную практику… но так и оставался регистратором распада семей.

Загудел интерком, и Стрюб, вернувшись к столу, нажал кнопку.

– Да, Шарлотта.

Он записал номер, начинавшийся с 415. По крайней мере, фирма «Гуди» все еще существовала.

Тогда, в 1974–1975 годах, Брэдшоу держал в столе коробку с банками табака и, когда нужно было готовить документы, открывал коробку, выкладывал в ряд полдюжины баночек, на выбор, и нюхал понемногу из одной, потом из другой, третьей… Он употреблял так много нюхательного табака, что считал самым выгодным заказывать его – силами своего юридического секретаря, – прямо с фирмы.

Стрюб набрал номер.

Брэдшоу платил молодому Стрюбу щедрую еженедельную зарплату и никогда не обращал внимания на то, когда Стрюб являлся в офис или уходил домой – лишь бы работа была сделана, – и не скупился на премии, но притом он всегда был параноиком, боялся, что кому-то станет известно его местонахождение, постоянно менял свой рабочий график и никому, даже Стрюбу, не сообщал своего домашнего адреса или номера телефона; так что, где бы он сейчас ни находился, он определенно не хотел бы, чтобы его нашли. Однако…

– «Нюхательный табак «Гуди», – прощебетал голос в телефонной трубке.

– Привет, мое имя – Дж. Фрэнсис Стрюб. Я живу в Лос-Анджелесе и торгую… – «Чем я торгую?» – запоздало встревожился он, – традиционными шотландскими товарами, свитерами с тартановым узором, тросточками и тому подобным и хотел бы купить копию вашего списка рассылки.

Анжелика Антем Элизелд устало рухнула на сиденье городского автобуса и, прижавшись лбом к прохладному окну, рассматривала магазины и старые дома враскачку пробегавшей мимо залитой солнечным светом 6-й улицы, которая казалась туманной из-за ее дыхания на стекле.

Она думала о том, употребляется ли еще слово chicanо[22], и о том, когда и где она перестала быть одной из них. Женщины, сидевшие вокруг нее, беззаботно болтали по-испански и дважды упоминали ее как la Angla sonalienta al lado de la ventana – сонную леди-англичанку у окна. Элизелд хотела улыбнуться и на испанском же ответить что-нибудь о долгой ночной поездке на автобусе «Грейхаунда» через пустыню, но вдруг поняла, что у нее не осталось вокабулярия.

Мать Элизелд всегда говорила ей, что она похожа на mestizo – испанку из Европы, а не на indigena[23]. Ее лицо было вытянутым, худым и бледным, как у святых на картинах Эль Греко, и в оклахомских джинсах «Леви» и фуфайке «Грейслэнд» она, вероятно, выглядела как anglo. Ей пришло в голову, что теперь у нее, вероятно, и в речи должен звучать легкий оклахомский акцент.

Коротая эту долгую ночь на автовокзале «Грейхаунда» – ожидая рассвета, не имея возможности позволить себе такси и не желая никуда идти по небезопасным темным улицам, она вымыла лицо в дамской комнате и рассматривала в зеркале вертикальные впадины на щеках и морщинки вокруг глаз. На лицо она казалась старше своих тридцати четырех лет, хотя тело оставалось таким же подтянутым и упругим, каким было в двадцатилетнем – или даже подростковом возрасте.

Инфантильная? – спросила она себя, глядя на старые дома, проносившиеся за автобусным окном. Скажем – она нервно улыбнулась – подросток с ЗПР.

Теперь ей казалось, что и в ее отчаянном споре с доктором Олденом, и во всей ее карьере психиатра было что-то наивно донкихотское. Занявшись частной практикой, в собственной клинике она могла бы установить свои собственные правила, а кончилось все тем, что все взорвалось, она сбежала из штата и поменяла имя.

(Почти буквально взорвалось – здание удалось спасти лишь усилиями пожарных.)

Она никогда не была замужем и не имела детей. Когда-то, устроив себе на досуге сеанс автопсихоанализа, она решила, что ее «болезненный страх» беременности возник у нее после случая, когда она, трех лет от роду, залезла в старый молочный бидон, стоявший в их гостиной в Норко, и застряла – и, как рассказывала мать уже много позже, ополоумела от страха. Сорокаквартовая фляга трех футов высотой стояла в углу, и родители бросали туда, как в копилку, металлическую мелочь, и когда маленькая Анжелика застряла там, у нее, очевидно, развилась серьезная клаустрофобная реакция. После безуспешных попыток отца достать ее – он не сумел ни вытащить девочку, ни проломить бидон молотком (все это, без сомнения, усугубило ужас маленькой пленницы), призвали бабушку Анжелики, жившую в доме напротив. Старуха, которая, к счастью, полвека принимала роды у женщин всей округи, велела отцу перевернуть бидон кверху дном и вытащила из него малышку, как извлекала бы ребенка из матки – сначала голову, а потом, по очереди, плечи. Роль последа сыграл душ из пенни, «никелей» и десятицентовиков.

Мать не раз рассказывала, как, не иначе в качестве извинения за такие хлопоты, доставленные родным, маленькая Анжелика той же ночью проснулась, отправилась в темную гостиную, собрала все рассыпанные монеты, разобрала их по достоинству и выстроила столбиками на столе; мать каждый раз уверяла с искренними удивлением и гордостью, что ребенок сумел даже рассортировать монеты в хронологическом порядке даты чеканки, так что самые старые оказались наверху.

Анжелика никогда не верила, что проснулась и разбирала монеты, но даже ребенком понимала, что не стоит спорить с матерью, которая вполне могла снова позвать бабушку, чтобы та устроила крайне неприятный сеанс доморощенного экзорцизма. Возможно, еще в детстве Анжелика знала, что некоторые существующие границы лучше не изображать на картах. Если так, то недавно она вспомнила об этом знании.

У женщин, этим утром сидевших рядом с нею в автобусе, не было подобных оснований для раскаяния. Одна из пассажирок советовала другим в эти выходные не оставлять на ночь раздвинутыми занавески в гостиной, и Элизелд сначала решила, что эта предосторожность для того, чтобы обитателей дома не застрелили из какой-нибудь проезжающей машины, и, возможно, в определенной степени так оно и было, но через некоторое время до нее дошло, что это должно было главным образом воспрепятствовать любопытству ведьм, которые наверняка будут летать по городу на calabazas y bolos fuegos – тыквах и шаровых молниях. Другая женщина сказала, что всю следующую неделю, а то и дольше, будет каждую ночь курить самокрутки из кукурузных листьев, а старушка, сидевшая на самом заднем сиденье, сообщила, что в пятницу ночью отправится в Санта-Монику, чтобы накормить свой «piedra iman» песком и морской водой. Когда Анжелика Элизелд была ребенком, словами «piedra iman» называли магнит; возможно, теперь они означали что-то иное.