Тим Пауэрс – Последние дни. Том 2 (страница 34)

Он сдержанно кивнул: понял.

– Нина… – начал он и кашлянул, прочищая горло. – Откровенно говоря, она очень не любила полнотелые[19], броские калифорнийские вина…

Пламтри шевельнула губами.

– С какой стати бог должен отдавать предпочтение этому побережью, находящемуся не на той стороне мира? Где не соблюдаются никакие требования Appellation contrôlée![20] Здесь, если нет дождя, разрешается поливать машинами! И разрешается безнаказанно производить… три, четыре, шесть тонн винограда с акра! В Медоке наши vendangeurs[21] придерживаются старых законов бога, производя не более тридцати пяти гектолитров вина с каждого гектара земли, и мы взращиваем священный старый совиньон каберне и просим бога превратить это вино в его кровь прощения, как он делал за сотни лет до революции, – и, несмотря на все старания, с трудом получаем вино, которое можно пить за обедом! Оно отвергается, как жертва Каина. А здесь, в варварской Калифорнии, оскверненный каберне превращается в вина, подобные соборам и концертам Баха, и это даже не вино, которое он благословляет, – он освящает этот безродный зинфандель, эту, просто-напросто, выскочку.

У Кокрена перехватило дыхание, потому что это был голос Нины. Он видел, как подрагивает от ударов пульса манжет его рубашки, и не осмеливался пошевелиться, страшась, что любое движение может спугнуть ее призрак.

Он понял также, что должен ответить.

– Ну, не всегда, – сказал он тихим, умиротворяющим тоном, как бы со стороны припомнив несчастного Тутмоса с его ржавым граалем, полным зинфанделя, который он тщился превратить в pagadebiti. – Большинство зинфанделей – это просто красное вино.

– Ты звал меня, – сказал голос Нины. Она огляделась на своей кухне. – Когда я сидела на lit merveil, прыгающей кровати в комнате, где находились все остальные. – Она отодвинула стул от стола и выглянула в окно на залитую полуденным светом крышу теплицы. – Когда это случилось?

Кокрен вспомнил, что крикнул «Нина!», когда, сразу после землетрясения на рассвете, мать Пламтри завладела ее телом.

– Это было сегодня рано утром, – твердо сказал он. Он устыдился, что назвал ее имя, сразу же после того, как сделал это, и не хотел сейчас открыто обсуждать свой поступок. – Я не думал, что ты меня слышала.

– Мне пришлось проделать дальний путь, чтобы ответить. – Она задумчиво нахмурилась, и Кокрен почувствовал, как его предплечья покрылись гусиной кожей, когда он узнал на загорелом лице Пламтри морщинку на переносице, которая была только у Нины. – Я находилась в (разве это был не сон?) баре, забитом пьяными людьми. – Она заметно расслабилась и улыбнулась ему. – Но сейчас я дома.

«Это не она, – сказал он себе, ощущая, как сердце колотилось в ребра, – это всего лишь ее призрак. Где бы ни находилась настоящая Нина – „ей Индия и ложе и отчизна, жемчужина бесценная она“, а в этом она не участвует. Тем не менее это ее призрак. Может ли он остаться? Спать в кровати, споласкивать зубную щетку? Перед смертью она строила каменный фонтан в саду; сможет ли теперь призрак закончить эту работу?»

Но что-то было не так – что-то неуловимое, но в то же время невероятно гротескное, в самой мысли о том, что фальшивые, повинующиеся мертвым рефлексам руки будут заканчивать прерванную работу, которую начала в саду живая женщина.

И не явится ли сюда еще и призрак нерожденного младенца, чтобы безнадежно хныкать в ночной тьме?

И может ли он поступить так с Коди?

Он взял свою чашку с недопитым кофе, встал и отошел к раковине, задержавшись у холодильника, чтобы отцепить от двери один из маленьких плоских бесплатных рекламных магнитов в виде миниатюрной бутылки зинфанделя «Пейс».

– Я решил свести пятно на тыльной стороне правой руки, – сказал он через плечо, выливая полчашки теплого кофе в раковину. Он старался очень тщательно подбирать слова. – Лазерная хирургия. Всего пара амбулаторных сеансов, и рука чистая.

– Ce n’est pas possible![22] – воскликнула она, и он услышал, как ноги Пламтри зашаркали по полу, когда она встала. – Это твой знак Андрокла! Лев оказался в долгу перед Андроклом, потому что тот просто вытащил шип из львиной лапы, но ты однажды подставил руку, чтобы спасти самого бога! Я никогда не говорила об этом, но только бог вправе его убрать, как только он был вправе его даровать. У меня никогда не было бы… у меня не было бы твоего ребенка, если бы его отец не был отмечен им. Моя семья не отправила бы меня сюда просто… – Она схватила его за плечо сильной рукой Пламтри. – Костыль, пообещай, что не сделаешь этого!

– Ладно, – ответил он, как будто уступая. – Прости. Не стану.

Он налил в чашку холодной воды из-под крана и вернулся к столу.

– Сядь, пожалуйста, – сказал он ей и, поставив чашку с водопроводной водой на стол, принялся помешивать в ней указательным пальцем правой руки. Дождался, пока она снова заняла свое место, и спросил: – Что случилось в Новый год?… – Он коснулся лба влажным кончиком пальца. Потом вынул кассету автоответчика из кармана рубашки.

– Утром, на рассвете… – сказал голос Нины губами Пламтри. – Сегодня утром, когда ты позвал меня на прыгающую кровать, я подумала, что это снова может быть он. Я проснулась на рассвете в Новый год и поняла, что он зовет меня из-за пределов дома. Мой… Я была замужем за ним через тебя. И в то утро, когда земля сдвинулась и деревья повалились, он освободился. Я завернулась в простыню, перевязала волосы плющом и выбежала встретить его на дорожке, выходящей к шоссе. Ведь я… так и поступила?… Было громко и больно… Но я знала, что именно так он и придет. – Она уставилась в чистую воду в чашке и глубоко вздохнула.

Кокрен почувствовал себя опустошенным.

– Как тебя зовут? – спросил он, стараясь выдерживать голос бесстрастным, как гудок в телефонной трубке.

И принялся медленно водить рекламной бутылочкой-магнитом над кассетой.

– Нина Жестен Леон. Ариахна. – Голубые глаза Пламтри встретились с его глазами. – Костыль, ты двоишься у меня в глазах. Теперь мне кажется, что я умерла в то утро. Это так?

– Да, Нина, – хрипло проговорил он, стараясь скрыть режущую горечь в горле. – Ты умерла в то утро. Я отвез твой прах в Нижний Медок, в Керак, и говорил с твоими родителями. Нам всем очень больно, что ты ушла, и больнее всех – мне. Я очень любил тебя. – Он отодвигал от себя размагниченную кассету, пока не почувствовал, что она уперлась в кофейную чашку.

Она передернула плечами, как от холода, и сморгнула набежавшие слезы.

– И куда же мне теперь идти?

«Важнее всего спокойствие, – говорил он себе, – а не твоя обманутая любовь, не твоя гордость. Пусть она покоится в том мире, который ей подобает».

– Наконец-то к твоему настоящему мужу, а не просто символу. – Он сам не мог понять, от ярости или горя дрожал его голос. – Полагаю, ты найдешь бога в саду…

Лоб Пламтри разгладился от хмурых морщин, и ее загорелое лицо утратило всякое выражение; Кокрен закрыл глаза и медленно опустил лицо в ладони. Он тяжело дышал, и при каждом вдохе у него перехватывало горло, а когда ладоням стало горячо, он понял, что плачет.

Он услышал безжизненный голос Валори:

– Какое совпадение! Точь-в-точь она. – Холодный палец прикоснулся к его щеке. – Вы встаньте, сударь, встаньте! Вы мужчина, вам не к лицу.

Он поднял голову и вытер рукавом мокрые глаза. И увидел, что перед ним сидит, поглядывая на него с несомненным сочувствием, безошибочно узнаваемая Коди.

– Сид, – сказала она. – К тебе заезжает машина.

Он оттолкнул стул и вскочил. Револьвер остался в спальне, и он метнулся было туда по коридору, но тут же, за секунду до того, как мотор затих, узнал характерный рокочущий звук выхлопа.

Прошлепав босиком ко входной двери, он посмотрел в глазок.

Старенький «Сабурбан», стоявший на дорожке, был кроваво-красным. От него примерно на фут расходилась во все стороны аура, переливающаяся, как знойные миражи, и тщательно подстриженная живая изгородь казалась сквозь облако ауры гораздо зеленее, чем была на самом деле.

Из дверей пассажирской стороны выбрались Пит и Анжелика, водительскую дверь распахнул Арки. На заднем сиденье можно было разглядеть голову Кути. Никого больше в машине не было.

Кокрен отпер замок, распахнул дверь, и пахнущий океаном ветерок обдал холодом его мокрое лицо.

Кути, с помощью родителей, выбрался с заднего сиденья, а Мавранос обошел машину спереди и направился прямо ко входу.

– Поздравляю, – сказал Мавранос, остановившись перед крыльцом. – У тебя теперь четверо постояльцев. – Он перевел взгляд за спину хозяина и натянуто улыбнулся, и Кокрен понял, что Пламтри вышла к двери вслед за ним. – Такое впечатление, что фокус все-таки можно исполнить каким-то образом – на новых условиях, о которых пока мы не имеем понятия. – Он улыбнулся шире, блеснув белыми зубами. – Надеюсь, ты, девочка, не передумала участвовать в этой истории.

– Ох, заткнулся бы ты, Арки, – огрызнулась Коди и протиснулась мимо Кокрена на крыльцо. – Кути заболел?

– Кто-то в него выстрелил, – ответил Мавранос. – Очень может быть, что ваш псих-доктор. Но похоже, все обойдется.

Коди прошипела сквозь зубы что-то сочувственное и сбежала по ступенькам помочь Питу и Анжелике.

В гостиной Анжелика зашивала рану Кути зубной нитью из новой упаковки, Пит стоял на коленях рядом и подавал то ножницы, то вату, а Мавранос ходил взад-вперед у переднего окна с револьвером в руке, наблюдая за дорогой. Кокрен и Пламтри удалились на кухню и готовили в большой кастрюле рагу из консервированных моллюсков, крабового мяса и мелко нарезанного зеленого лука. Все это залили дешевым фьюм блан и приправили карри. Вскоре распространившийся по дому аромат убедил их всех, что поздний завтрак в «Дарах моря» оказался чуть ли не иллюзорным, и через полчаса даже Мавранос, сидя в столовой Кокрена, подбирал черствым хлебом последние капли подливы из тарелки. По молчаливому согласию пили минеральную воду «Пеллегрино».