Тим Пауэрс – Последние дни. Том 2 (страница 36)

– Что, – перебил ее Мавранос, произнося каждое слово отдельно, – значит вся эта дребедень?

– Ладно. Я понимаю это так: «О духовная сила на Земле, бог любви придет к вам внезапно и неожиданно…» Либо «танцующей походкой», либо «как землетрясение», или даже и то и другое вместе. «Если ты высоко ценишь свою похвалу, ты будешь хранить ее…» или «придешь к ней… со славой. О Солнце, излечи вшивость: породи из себя и еще раз породи из себя свой отсеченный побег». И с путаницей двух глаголов «edo» получается значение: «твоей сожранной конечности».

– Оставить короля-самоубийцу в колоде, – пробормотала Пламтри.

Мавранос нахмурился, услышав эти слова, но кивнул.

– Пожалуй, именно это я пытался сказать Скотту, когда мы год назад ездили в Нортридж после землетрясения. Филлоксера, эти подземные вши, были повесткой из-под… освященной земли.

– Он никогда не мог обрезать виноградные лозы в середине зимы, – сказал голос Нарди из громкоговорителя, – с самого первого года. Даже когда у детей зимой начинались лихорадки и легочные инфекции, приходилось по несколько раз на дню принимать кофеин и у него кровь шла из-под ногтей. – Последовала пауза, в ходе которой она могла, например, пожать плечами. – Но летом он все еще был полон сил.

Кокрен живо вспомнил, как протянул руку, чтобы не дать уничтожить лицо на виноградной лозе.

– Так что же, – спросил он и, обведя всех взглядом, остановился на Анжелике, – нам надо теперь делать?

Анжелика устало улыбнулась ему.

– Спасибо за «нам», – сказала она. – Мы больше не будем вынуждать тебя браться за оружие. Что теперь делать? – повторила она и, отстранившись от стола, потянулась. – Думаю, нам ничего не остается, кроме как призвать эту старую черную шалунью, о которой говорил Кути. – Она уронила вскинутые руки и посмотрела на Пламтри. – Нам необходимо поговорить с ней во плоти.

– Ты хочешь сказать: в этой плоти? – ответила Пламтри, в тоне которой слышалась лишь усталая покорность. – Иисусе! Если, когда мой собственный, генетический отец пользуется моим телом, у меня болят зубы и кровь идет из носу, то одному богу известно, что сделает с ним эта посторонняя странноватая старушка.

– Нет, – возразил Кути, – твой отец не умер, а вот Мамаша Плезант точно умерла. Когда моим телом распоряжался Эдисон, со мной потом не случалось ничего дурного. У призраков больше нет психической ДНК тела, у них нет жизненной структуры, которую они могли бы навязать принимающему их живому телу.

– Круто, – вздохнула Пламтри. – Честно говоря, это ни в коей мере не подходит под мое представление о веселом свидании, но, думаю, к делу это не относится. – Она встала из-за стола. – Хотя бы скажите мне, что я должна делать.

– Я Бернардетт Дин, – донесся голос из телефонного громкоговорителя, – из Камелота свергнутого короля, что в Лейкадии.

– Я Дженис Корделия Пламтри, а это мой compadre[23] Сид Кокрен. Надеюсь, мы когда-нибудь сможем собраться все вместе в присутствии короля.

– Там, в «Солвилле», – нерешительно произнес Кути, – Мамаша Плезант велела нам поесть семян ее деревьев.

Анжелика сунула руку в карман джинсовой куртки и вытащила горсть орешков, похожих на угловатые серые желуди. Она бросила их на кухонный стол, и стук от удара совсем не походил на звук игральных костей.

– Мы собрали их этим утром у подножья – извините, у талии – одного из ее страдающих деревьев. Коалы их едят, так что, вероятно, они не ядовитые, – сказала она. – Думаю, из части мы сделаем настойку в вине, а часть перемолем, добавим в муку и испечем хлеб.

Книга третья

Вкус терруара

А лоза, которая от природы слаба и, без подпорки, стелется по земле? Чтобы выпрямиться, она хватается своими усиками, словно руками, за все, что ей попадется…

Глава 25

– Мне страшно, я боюсь, – шептала она, трясясь, как в ознобе.

– Боитесь? Чего?

– Его… отца!

В долинах Салинас, и Санта-Клара, и Ливермор, на нефритово-зеленых склонах, простирающихся от шоссе до тех мест, где горы Санта-Крус на западе и хребет Диабло на востоке встречались с серым небом, стояли ряды недавно обезглавленных виноградных лоз, похожих на скрюченные распятия, словно замученный бог висел под холодным дождем в своей бесчисленно повторяемой жертве.

В конце января в винодельческих погребах вино снимают с дрожжевого осадка, переливают для тихого брожения и осветляют яичным белком. В погребах «Пейс» на горе Сан-Бруно содержимое бочек в этом году было очень мутным, для его осветления требовались бентонитовая глина и яичный белок, и «goût de terroir»[24] был особенно выражен. Снаружи, на склонах, трактора волочили бороны и культиваторы по старым стандартным восьмифутовым проходам между рядами; в этом сезоне лезвия и диски вскоре бесполезно затупились в каменистой почве, и их пришлось менять после примерно половины их расчетной продолжительности жизни.

Сид Кокрен долгими днями следил за промыванием опустевших бочек кальцинированной содой и горячей водой, чтобы в них можно было вновь залить вино, а вечерами торчал в лаборатории, охлаждая одни образцы молодого вина для проверки стойкости винной кислоты и нагревая другие, чтобы выявить любое возможное белковое помутнение. После двенадцати дней отсутствия, которые бухгалтер, из сочувствия к понесенной утрате, зачел ему как отпуск, Кокрен работал всю неделю без выходных, прежде всего, чтобы отдохнуть от своих пятерых гостей, но, конечно, и в стремлении наверстать упущенное в непрекращающихся винодельческих работах и получить хоть немного заслуженных сверхурочных.

«Шесть или семь постояльцев, – думал он, когда в субботу въехал на дорожку к своему дому и выключил мотор. – Это по меньшей мере. Но в данный момент, по-видимому, всего пять».

Мавранос припарковал свою машину в самом конце дорожки. Пара вновь купленных чехлов, свешивавшихся до самой земли, скрывала алую окраску машины, но не могла спрятать угловатых очертаний.

Кокрен вылез из машины и направился к дому, выстроенному в 1960-х годах в стиле классического ранчо, по лужайке, а не по дорожке из каменных плиток, поскольку Кути изрисовал их мелом защищающими от наблюдения узорами, которые он, по-видимому, узнал от Томаса Алвы Эдисона два года назад; на крыльце Кокрен отмахнулся от музыкальной подвески, сооруженной Анжеликой из куриных костей и старых радиодеталей, переступил через пятна свиного сала и соли, которые Мамаша Плезант тщательно размазала по бетону, затем проигнорировал медную накладку замочной скважины и, присев на корточки, всунул ключ в замаскированный замок, установленный Мавраносом в самом низу двери.

Прямо с порога ему в ноздри ударил сложный запах, состоявший из антикоррозийной смазки «WD-40» и тушеной говядины с луком; в гостиной стереосистема играла «Все кончено, грустная детка» Боба Дилана из альбома «Подземный блюз скучающего по дому»[25]. Музыка безошибочно указывала на присутствие в доме Мавраноса, и, судя по тому, что у двери стояли туфли «Феррагамо» с самодельными подошвами из коры, Мамаша Плезант в настоящее время не занимала тело Пламтри.

– Коди! – позвал он, стягивая сырую от дождя ветровку.

– Она возится с «Торино», – отозвался из кухни голос Пита Салливана. – Как поживает винишко? – Он сидел за кухонным столом и ковырял отверткой в полуразобранной карманной рации.

– Стареет. – Вчера Кокрен ответил: «Пылится». Он вошел на кухню, бросил ветровку на рабочий стол, открыл холодильник и достал банку пива из неиссякаемых запасов Мавраноса. На белой эмали двери холодильника красовались свежепроцарапанные 1-28-95: за эту неделю бездельного ожидания у Пламтри появилась привычка царапать ключом дату текущего дня на любой поверхности, где оставались следы, – деревянных столешницах, гипсокартонных стенах, корешках книг. Когда он, обнаружив в прошлый уик-энд несколько первых таких отметок, попытался протестовать, она упрямо возразила, что ей это нужно и необходимость эта ничем не отличается от необходимости хирургов помечать в больницах конечности, не подлежащие ампутации, большой буквой «Н» («нет»). Черным маркером, каким подписывают белье для прачечной, она обозначила на каждой из Нининых блузок, которые носила, дни недели. Наверно, так же она поступила со своим нижним бельем (Кокрен все эти дни спал на диване в гостиной и не знал).

С банкой в руке Кокрен прошел через прачечную к черному ходу, где в двери так и не было стекла: он выбил стекло пустой бутылкой, когда они с Пламтри приехали ранним утром две недели назад. Когда он открыл дверь и распахнул ее, впуская в дом холодный утренний воздух, женщина, стоявшая возле поднятого капота «Торино» модели 1969 года, обернулась к нему, и он узнал в ней Коди.

– Тебе нужно поговорить с Дженис, – сказала она.

Кокрен подошел к автомобилю. Коди сняла с мотора карбюратор и крышку распределителя зажигания, разложила гаечные ключи и стробоскопический индикатор на тряпке, расстеленной на крыле.

– Я пытался, – ответил он.

Несколько раз во время их шумных завтраков, наподобие фуршетов, он замечал, что Пламтри ест вареные яйца или яичницу, держа вилку в правой руке, и встречался с ней глазами, но каждый раз ее лицо менялось, и перед ним оказывалась Коди, которая отвечала ему пустым вопросительным взглядом, перекладывала вилку в левую руку и возвращалась к тарелке с яичницей; однажды он точно опознал Дженис по осанке, положению плеч Пламтри, когда она поднялась на цыпочки, чтобы достать с высокой книжной полки том Эдны Сент-Винсент Миллей, но когда он окликнул ее, Коди удивленно уставилась на книгу, вынула из кармана ключи от автомобиля и, выцарапав дату на обложке, поставила книгу на место.