Тим Пауэрс – Гнёт ее заботы (ЛП) (страница 98)
Он взглянул на темную фигуру Джозефины, спящей всего лишь в ярде от него, и спустя мгновение сообразил, что проблески света на ее лице были отражениями тускло освещающего конюшню лунного света в ее открытых глазах. Он улыбнулся ей и начал вставать.
Затем он заметил, что она сгорбилась на одно плечо и уставилась в темноту за окном, а вовсе не на него. Кроуфорд проследил за ее взглядом ― и вскочил, когда увидел очертания нескольких фигур, стоящих на устланном соломой полу снаружи кареты.
Теперь он различил повторяющийся резкий звук ― скрип рессор. Он оглянулся на Джозефину и заметил, что ее бедра покачиваются на обитом материей сиденье.
И она все также пристально вглядывалась в окно кареты.
На впалых лицах существ блеснули зубы, но Кроуфорд никак не мог вызвать в себе страх; он мог лишь смотреть на неясные очертания истощенного тела Джозефины под оборванным платьем; и ему казалось, что его собственная одежда вот-вот взорвется, совсем как накануне одежда Полидори, если он тотчас от нее не избавится.
Он потянулся и, дрожа, положил руку на ее горячую правую грудь; это прикосновение лишило его дыхания, и заставило сердце биться в безумной канонаде, словно батарея пушек исступленно пожирала общий, молниеносно горящий фитиль.
Она зарычала на него, и ее голова мотнулась вниз, щелкнув челюстями в каком-то дюйме от его руки.
Даже в этом тусклом свете и спертом воздухе было ясно, что она тоже возбуждена ― казалось, что сексуальный жар изогнул саму ткань мироздания в одной туго натянутой точке, подобно тому, как ударившая близко молния заставляет вставать дыбом волосы на макушке, и Кроуфорд подумал, что их лошадям, и даже кусающим их блохам, тоже должно быть снятся эротические сны.
Не чувствуя ничего кроме ревности, Кроуфорд смотрел сквозь стекло на созданий, которых Джозефина столь очевидно предпочитала ему ― а затем он вспомнил кое-что, что сказала ему молодая женщина, с которой он столкнулся шесть лет назад на улицах Женевы, в тот день, когда впервые повстречал Байрона и Шелли: «… Мы могли бы разделить их интерес к нам, Майкл, и, по меньшей мере, таким образом, быть привлекательными друг для друга…»
По меньшей мере одна из покачивающих за стеклом фигур принадлежала женщине ― если он откроет дверь и предложит себя ей, этой толпе, сможет ли он таким образом заполучить Джозефину, без принуждения, по ее желанию, хотя бы и из вторых рук? По доверенности?
В качестве… доверенного представителя?
В карете уже воняло уксусом и кровью, но это слово с особой ясностью воскресило воспоминания о женщине, с которой он убил ламию на пляже около Каза Магни ― женщине, которая так охотно и радостно предавалась с ним любови.
Он не хотел получить ее таким образом, когда ее внимание было приковано к кому-то, или чему-то, другому.
Байрон сделал хороший запас тертого чеснока, и Кроуфорд открыл новую банку и размазал ее содержимое вокруг окон и щелей обеих дверей.
Как только аромат начал просачиваться наружу, существа в конюшне сразу как-то ужались, напоминая теперь огромных слизней, и поползли прочь по устланному соломой полу, а затем, забравшись по стене, вылезли через окно. Кроуфорд наблюдал, пока последняя из них не перевалила свою тушу через подоконник, глухо плюхнувшись снаружи на залитую лунным светом землю.
Затем он проверил узлы на путах Джозефины, обиженно стараясь не дотрагиваться до нее вовсе; и, в конце концов, сел обратно, открыл фляжку и напился до беспамятства.
На рассвете Михайлова дня старик ворвался в стойло вместе со священником, и пока хозяин конюшни запрягал лошадей, священник выкрикивал гневные, непостижимо быстрые итальянские обличения Кроуфорду, который лишь несчастно кивал.
Прежде чем солнце как следует осветило маячащие впереди горы, карета снова была в пути.
― Эй, заводишь друзей везде, где появляешься? ― крикнул Кроуфорд со скамьи кучера спящей Джозефине, щелкая вожжами по крупам лошадей. ― Очень предусмотрительно.
Они ехали на север под голубым летним небом, через Перевал Циза [394]между возносящимися ввысь занесенными снегом вершинами Апеннин ― там, куда лежал их путь, поднималось солнце, и его лучи как следует припекали в те мгновения, когда горный ветер не продирался со скрежетом вниз через редко поросший лесом перевал ― и к середине утра Кроуфорд знал из карт Байрона и придорожных указателей, что они вот-вот должны достигнуть границы между Тосканой [395]и Эмилией [396].
Дорога сузилась, и скалистая стена по правую сторону и бездна по левую становились все круче, и когда по всем признакам до пересечения границы оставалось не более сотни ярдов, Кроуфорд отказался от попыток найти место, где можно съехать на обочину, и просто остановил карету на дороге. По крайней мере, движение здесь сейчас, похоже, не особо оживленное. Он торопливо спустился и открыл дверь кареты ― а затем, едва сдержав рвотный позыв, отшатнулся назад.
Он оставил окна полуоткрытыми, но солнце все равно устроило из внутренностей кареты чесночную парилку. Джозефина, впрочем, была в полубессознательном забытьи. Он проверил ее пульс и дыхание ― они по-прежнему были ровными, и Кроуфорд спросил себя, чтобы он стал делать, если бы это было не так.
Под передним сиденьем находился сейф, и Кроуфорд удостоверился, что все пистолеты Байрона и ножи из столовых наборов лежат внутри, сейф заперт, а ключ находится в его кармане. Он выбрался наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, а затем еще раз заглянул внутрь, чтобы в последний раз окинуть все взглядом.
Он допускал, что она может разбить стекло и вскрыть себе горло о зазубренные края, или открыть дверь и выброситься с обрыва, но если она решит сделать что-то подобное, он это услышит, и, по-видимому, успеет спуститься, чтобы ее остановить ― для каких-то более решительных попыток самоубийства она, пожалуй, выглядела слишком слабой.
Он высунулся, чтобы глотнуть еще воздуха, а затем быстро, но осторожно развязал узлы, которые туго затянул двенадцать часов назад у входа в Каза Магни.
Он закрыл дверь, вскарабкался обратно на козлы и снова тронул карету в путь.
Когда они пересекали границу, Джозефина была столь очевидно больной и бессвязной, а объяснения Кроуфорда, что ей нужно в больницу в Парме столь отчаянно убедительными, и взятка его столь привлекательной, а зловоние чеснока столь ужасающим, что охраняющие границу стражи без промедлений позволили им проехать, и они направились дальше на восток, по дороге, которая должна была привести их вниз по ту сторону гор.
Отъехав на несколько сотен ярдов, Кроуфорд остановил карету и спустился вниз. Он растормошил Джозефину достаточно, чтобы она смогла поесть вместе с ним хлеба и сыра, и заставил ее попить воды, напоминая себе, что в скором времени неплохо бы остановиться на отдых.
Она слабо пыталась ругаться на него, когда он снова начал связывать ее руки и лодыжки. Внезапно он осознал, что ругается на нее в ответ, и заставил себя остановиться.
Каждые несколько миль по краям дороги стояли приподнятые на столбах небольшие деревянные распятья, защищенные миниатюрными черепичными крышами, и к тому времени, как солнце, незаметно перемещаясь по небу, добралось до зенита, а затем начало отбрасывать тень Кроуфорда под копыта лошадей, Кроуфорд обнаружил себя молящимся посеревшим от непогоды маленьким фигуркам.
Не то чтобы он молился именно Иисусу, скорее всем богам, которые заботились о человечестве и пострадали за это; в голове, наслаиваясь на видения деревянного Христа, вились неуловимые мысли о Прометее [397], прикованном цепями к скале и стервятнике, непрестанно терзающем его внутренности ― и Бальдере [398]прибитом гвоздями к дереву, вокруг корней которого, там где упали капли его крови, выросли цветы ― и Осирисе, разрубленном на части рядом с Нилом [399].
Его одиночество на сиденье кучера скрашивала старая добрая фляжка, и выпитое брэнди вкупе с усталостью и однообразными звуками и движениями, сопровождающими поездку, незаметно погрузили его в похожее на сон оцепенение.
Эх, было бы у него время, а так же молоток и гвозди. Он бы остановил карету и отправился вбить
Человеческая фигура, в охватившем его отчетливо-ярком наваждении, подняла деревянные веки и пристально посмотрела на него своими крошечными, но без сомнений человеческими глазами, а затем по исполненным муки чертам грубо вырезанного лица побежала вниз алая кровь. Деревянный рот изваяния раскрылся и произнес.
«Примите и пейте из нее все», ― мысленно перевел он эту латинскую фразу.
Он был почти уверен, что это строка из католической мессы, произносимая, когда священник превращает воду в Христову кровь.
Затем он заметил, что под распятьем висит ржавая железная чаша [400], и кровь сбегает в нее по худым деревянным ногам. Он потянулся к чаше, но в этот миг на солнце набежало облако, и на погрузившемся в полумрак кресте висел уже не спаситель, а он сам, наблюдая чьими-то глазами, как он вонзает