Тим Леббон – Зомби апокалипсис (страница 40)

Да, подумала я, устаканится.

Я спросила:

— А Стью или Узйн в курсе, что ты дала мне шоколад?

— Нет. Это из моей доли. Я принесу вам еще что-нибудь, когда смогу.

— Это очень мило, но спасибо, не надо. Сохрани для себя.

—Вам меня не остановить, — кокетливо заявила она. Так обычно говорила ты, Лаура, когда обещала, что да-да, мы располовиним счет за обед. А потом платила сама.

Я вздохнула. Нет, мне тебя не остановить, девочка. И я не хочу портить твою честную игру и твою веру: конечно, если все еще будет хорошо, ты можешь себе позволить бЫТь щедрой.

— Вчера ночью, — сказала я, — ваша музыка...

— Извините, мы вас разбудили?

— Нет-нет, все в порядке. Только зто может привлечь внимание, Джи. Как отчаявшихея людей, которым нужна еда и которым плевать, каким способом добыть ее, так и ...

— Они не слышат музыки. Они зомби.

Слово зто, конечно, клише, но сколько в него вложено презрения.

— Мы не знаем, способны ли они слышать — или же рассуждать. Но, возможно, способны. Пусть зто даже остаточная способность. Видят-то они определенно.

Вы зажигаете огонь или еще что-то после заката? Если да, вы должны находиться в замкнутом пространстве,

с плотно эаделанными щелями и затемненными окнами.

— Тони, — скаэала она, — присматривает за этим. Тревожно, ох как мне тревожно от беспечной

уверенности ее голоса. По крайней мере трое упрямых мальчишек, молодых несомненно. Для них все забава. Да любой немертвый кретин заткнет их за пояс.

Мы посидели немного, не говоря ни слова. Зачем она раэыскала меня? Я нужна ей как замена матери? Нет. Несчастная обеэглавленная «мамаша» по меньшей мере лет на двадцать — хотя на самом деле наверняка больше — моложе меня.

Но мне хотелось побыть с ней. Смотреть на ее лицо, так похожее на мое в ее возрасте, хотя ее жизнь совершенно не похожа на мою тогдашнюю, не похожа на жизнь кого бы то ни было из прежних времен. За исключением, быть может, годов Второй мировой войны. Но даже тогда самое отвратительное, самое ужасное эло было порождением человека. То эло можно было хотя бы уразуметь.

Но я уже устала. Слишком давно я ни с кем не раэговаривала.

— Теперь мне нужно идти. Джи. Еще раз спасибо за шоколад. Я очень люблю его и растяну надолго. Пожалуйста, прошу — будь осторожна, береги себя.

— И вы, Рут, — скаэала она, поднимаясь, улыбаясь мне и ныряя в брошенную квартиру за своим балконом. — Увидимся.

Дорогая Лаура.

Кен и Роджер ушли той ночью ограбить одно место близ Элефант и Касл. Это был большой старый дом, давно переделанный так, что получилась тьма трущобных квартирок, но, по слухам, там сохранилось много добра, припасеиного или украденного еще до катастрофы: консервов, круп, книг (Кен очень тосковал без них), теплой одежды, алкоголя. Кен и Родж уже дважды уходили на дело и всегда отсутствовали больше часть ночи. В тот раз он предупредил меня, что может не вернуться до позднего утра.

Как я ненавидела, когда он уходил! Нет, я понимала, что это необходимо. Только благодаря этому мы могли надеяться запол;учить кофе, и чай, и вино, и виски, и туалетн;ую б;умагу — предметы роскоши, одним словом. Но за него я боялась меньше. Когда подступала ночь, было страшнее. Я слышала то, чего нет. Нет, что-то все-таки бадо — но зто бши крысы, всего лишь крысы. Жена Роджа ладила с ними. Она сказала мне: «Как мило, что зверьки выбрали себе место рядом со мной и моими мальчиками». Они никогда не звали меня к себе, да я бы и не пошла. Они люди доброжелательные, но очень ограниченные и шумные. И слишком часто употребляли слово на «Н»²² — утверждая, что ничего «такого» не имеют в виду, но господи — до чего же это противно. Так что я осталась у себя наверху и попыталась уснуть в пустой угольно-черной — спасибо самодельным оконным ставням — тьме, к которой уже успела привыкнуть.

Жена Роджа сама пришла ко мне на след;ующий день. Было два часа.

— Он не вернулся. А твой Кен?

— Нет, — сказала я. — Но Кен предупредил, что они будут поздно.

— Родж обещал, что они придут к одиннадцати утра. Он никогда не ошибался, мой Роджер.

Она не осталась, а спустилась к себе.

Позже, когда уже начало темнеть, я услышала ее рыдания и крики — у нее была истерика. Ночью мальчики вышли на поиски отца. Так его и не нашли.

И он не вернулся, никогда. Я имею в виду — ни он, ни то существо, которым он мог стать — да и, вероятно, стал. Что странно, поскольку, судя по тому, что я слышала, они обладают в некотором роде инстинктом возвращения домой. Что эаставляет меня предположить, что они все-таки способны как-то мыслить. Что-то остается в иэвилинах их раэлагающихся, уже не человеческих мозгов. Какая-то память, одинокая тяга к тем, кем были они

даже когда они становятся шаркающими раэвалинами

с

вырванными из тел кусками, с обнажившимися, порой вываливающимися внутренними органами, с гниющими в глаэницах глаэами, со свисающими до самого подбородка языками.

Вот как

Вот как

Он

Ке н

Вот

Вот таким он вернулся.

Тогда

я еще иногда открывала

дверь,

даже спускалась на этаж передать что-нибудь Роджу.

Прошла ночь, прошел следующий день, и я поняла.

Я не плакала. Я только шагала вэад и вперед. Я не могла есть. Я выпила целую бутылку воды из какого-то шотландского источника. А потом три стакана вина за полчаса, и меня вырвало. Какое расточительство.

Потом я спустилась к семье Роджа, узнать, нет ли каких-нибудь новостей, хотя энала, что нет, и их таки не было, и с трудом притащилась к себе. Доела какие-то зачерствевшие крекеры. В голове крутилась ужасная мысль о том, насколько дольше я смогу растянуть запасы, если мне предстоит уничтожать их

одной. И еще более ужасная о том, что пополнить их будет уже невозможно. Кен, хотя к тому времени ему было под семьдесят, оставалея сильным и вполне бодрым. Моя же бодрость иссякла на цифре 61. Спина, колени — все не сгибалось, все болело. Возиться по дому — вот и все, что я могла — могу. Определенно дряхлой старушенции Рут не одолеть десять лестничных пролетов вниз, не обшарить все вокруг по-быстрому, но осторожно, в поисках чего-нибудь стоящего, и не втащить ничего, даже себя, на десять пролетов вверх, в квартиру.

Я захлопнула дверь и заперлась. Дверь мы уже укрепили, обили железными листами — панелями от старых стиральных машин и всем таким прочим. Поверх заколоченного ящика для писем Родж приварил стальную пластину.

Была середина ночи. Точное время не скажу. Чернота угольная. Н уснула в кресле.

И тут что-то снаружи

Как я уже говорила, они не стучат. Насколько мне известно, но, ради бога, мне ведь известно только то, что рассказывали Родж и Кен.

И Кен. Он не постучал.

Это было как

маленький слон, возможно спотыкающийся, шаркающий, колотящийся о дверь всем телом, словно случайно.

Или не слон. Вообще не что-то живое. Что-то противоположное живому. Восставшее?

Шлепок и удар, шарканье, и шорох, и удар. Снова и снова. Как ставня или дверь на ветру. Но шумел не ветер.

Н знала, что там, кто там. Оно не уйдет. Возможно, оно обладает сверхсилой, оно больше не боитея боли, им движет только слепая тяга

к дому.

Н не любила его. Не любила его уже многие годы, если я вообще когда-нибудь любила его, может, и не любила никогда, но я знала: он там , и думала, что

он — оно — ломится в дверь и в конце концов ему, наверное, удастся вломиться.

Он научил меня, как этим пользоваться. Мне казалось, это трудно — он был таким нетерпеливым, — но потом я поняла общий принцип. Я говорю

о маленьком пистолете, который Кен принес еще в начале мая, вместе с патронами. Он чистил его и держал заряженным, как и все остальное оружие и ножи, которые доставали они с Роджем во время своих вылазок. Пистолет лежал в шкатулке: с прерафаэлитской нимфой на крышке.

Я знала что должна открыть дверь Я была словно в трансе Я помню все так отчетливо, словно Я видела все откуда-то сверху Я подошла к двери с заряженным пистолетом Я осторожно открыла дверь Я почувствовала Я почувствовала запах смерти Я почувствовала Я увидела это