Тим Каррен – Ужасы войны (страница 40)

МакКомб увидел типи, разбросанные по ветреному лугу, словно острые носы кораблей, тонущих в белом, зыбком море. Он заметил стойки для сушки шкур и копчения мяса, бизоньи шкуры, натянутые на ивовые каркасы. Над угасающими кострами стояли треноги, сложенные пирамиды дров. Это не был временный лагерь.

И первое, что поразило его, - тишина.

Ни лая собак, ни смеха детей, ни собравшихся старейшин или женщин, ни воинов с ружьями, следящих настороженными глазами.

Ничего.

Только дым от костров в воздухе, звук ветра, кружившего и стонавшего, треск поленьев в очагах, хлопанье покрывал типи.

Но МакКомб слышал еще кое-что: темный, шепчущий покой, такой громкий, что он кричал. Это был звук деревни - непрерывный, гудящий гул. Нейтральный звук пустоты, жуткий и потусторонний.

Тронув коленями коня, он последовал за своими разведчиками через лагерь, солдаты рассыпались позади. Вскоре они увидели тела. Как у ручья Крейзи-Вумен-Крик, трупы застыли в снегу, словно бревна, разрезанные, изрубленные, выпотрошенные. Лужи крови замерзли в красные кристаллы. Все было покрыто тонким слоем белого, словно мукой, рассыпанной по полу бойни.

- Боже милостивый, - только и смог вымолвить МакКомб, спешиваясь.

- Что, черт возьми, здесь произошло? - спросил Чиверс.

- Что-то здесь прошло, сынок, - прошептал МакКомб. - И судя по всему - оно не просто прошло. Оно разделывалось с мясом.

Он слышал, как некоторых солдат начало тошнить.

Он смотрел на десятки тел и их частей. Их закололи, содрали кожу, лица были срезаны с черепов, руки и ноги оторваны, животы вскрыты, горла разорваны. Петли внутренностей застыли в снегу, словно мертвые змеи. Детей и младенцев разбили о камни, воинов изрешетили пулями и утыкали стрелами. Женщин насадили на колья, вбитые в их лона. И каждое лицо, каждое исцарапанное и залитое кровью лицо застыло в кричащей маске смерти, с широко распахнутыми глазами и разинутыми челюстями.

И все они были оскальпированы.

Многие частично съедены.

И хуже того, макушки их черепов были расколоты, а содержимое аккуратно высосано.

- Это был лагерь кроу, - сказал майор Лайонс, его голос стал сухим и очень старым. - Что, во имя Христа... кто это сделал?

Но МакКомб и его разведчики молчали.

МакКомб осматривая тела, заметил руку, торчащую из снега, сжимающую нож. Он попытался вытащить тело, но тела не было. Только рука в рукаве из оленьей кожи, с обрубком кости там, где ее оторвали от плеча.

Чиверс ходил среди бойни по тесным кругам.

- Черепа... все черепа вскрыты, опустошены, - повторял он. - Мозги... где они?

- Что-то их съело, - сказал один из солдат.

МакКомб осмотрел окровавленную голову. Кожа с лобной части была содрана, как кожура апельсина. Чуть ниже, где череп был расколот, словно яйцо, виднелись углубления в кости: глубокие, рваные проколы.

- Следы зубов, - произнес он.

Майор Лайонс сглотнул.

Что бы ни пронеслось здесь, оно пришло не только с копьями, ножами и стрелами, но с зубами, когтями и жутким аппетитом. Беспощадная буря, разрывающая тела, потрошащая их, отрывая конечности и пожирающая остатки. Кроу убивали не просто ради забавы... но ради еды.

МакКомб и Лайонс вошли в типи, расписанное символами и изображениями животных. Их встретил запах жареного человеческого мяса. Старик-индеец - возможно, шаман, судя по трубкам, барабанам и связкам сушеных трав - был оскальпирован и погрызен, его тело сброшено в костровую яму. МакКомб и Лайонс вытащили его дымящиеся, покрытые волдырями останки из огня, черные ребра торчали, словно обручи бочки. Тело развалилось у них в руках.

Затем они методично обошли все типи.

Многие были разрушены, растоптаны и сорваны с шестов, но в других хранились сокровища: одеяла, бизоньи шкуры, еда, ружья, мокасины, тонкие кожаные рубахи, священные узелки и церемониальные щиты... вещи, ценные в этой суровой стране. Вещи, которые ни один воин в здравом уме не оставил бы после набега.

Это не имело ни малейшего смысла.

- Я никогда не видел ничего подобного, - признался Лайонс. - Оставить все это... с какими краснокожими дьяволами мы имеем дело?

Но МакКомб приложил палец к губам, призывая к тишине.

Он склонил голову, прислушиваясь.

Лайонс тоже услышал. Эхо чего-то, доносившееся на ветрах с высокогорий: ритуальное пение, пронзительное и пустое. Затем буря поглотила его. Но того, что они услышали, было достаточно, чтобы мурашки пробежали по спине, а вены наполнились холодной жижей.

Разведчики, сидя на своих конях, тоже это услышали.

Они изучали заснеженные холмы и пики, безмолвно шепча слова. Все до единого выглядели напуганными, абсолютно перепуганными.

- Что это, брат мой? - спросил МакКомб у Пять Волков.

Но тот лишь покачал головой.

- Я не буду говорить об этом.

- Какого черта, что за звери могли такое сотворить? - хотел знать Лайонс. - Убивать так и... есть мозги, тела?

- Не знаю, - сказал ему МакКомб. - Пока не знаю. Но нам лучше держать ухо востро, потому что кто бы они ни были, они следят за нами и делают это уже давно.

Лайонс сжал винтовку Генри так, что костяшки пальцев побелели. Он посмотрел в горы, на деревья, в темные тропы.

- Давай найдем этих ублюдков, - сказал он.

Сержант Хоуп подошел, отдал честь.

- Сэр, мы нашли табун лошадей в лощине вон там.

- Оставь их, - сказал Лайонс.

Хоуп выглядел потрясенным, но подчинился. Обычно, если лошадей нельзя было увести в безопасное место, их убивали, чтобы враг не мог ими воспользоваться.

Лайонс повернулся к МакКомбу.

- Разведчики... они ведут себя странно.

- Напуганы, вот правильное слово, сэр. Черт, да, - сказал МакКомб. - Эти трое - настоящие пожиратели пуль, но что-то их здорово напугало, как дерьмо в коробке для обуви. И мне это совсем не нравится...

Сержанты крикнули, чтобы люди садились на коней, и колонна покинула это кладбище, притворяясь, что не слышит звуков на воющем ветре. Звуков, подобных шепотам, смеху и их собственным именам, которые кто-то звал.

- Стервятники нынче наедятся досыта, - сказал МакКомб.

Ночь.

Они сбились вокруг костров, напуганные все до единого, но никто не осмеливался это признать. По приказу Лайонса они разбили лагерь в укромной лощине. Каждое отделение спешилось и было распущено. В деревьях натянули пикетные веревки, поставили белые полотняные палатки в строгом порядке. Выставили часовых, а пикетные караулы следили за лошадьми. Собрали дрова, развели костры. Пять Волков и два разведчика-осейджа отправились на охоту и вернулись с двумя жирными лосями, которых тут же забили и разделали.

Затем солнце село, и ночь сомкнулась.

Тьма за кострами была подвижной и непроницаемой. Там могло быть что угодно. И каждый человек в отряде Лайонса ясно это осознавал. Луна изредка выглядывала из рваной завесы облаков, но света ее было недостаточно.

- Лошади ведут себя странно, - сообщил сержант Хоуп Лайонсу. - Не могут успокоиться.

Лайонс вздохнул. Он слышал, как лошади ржали и фыркали, натягивали поводья и били копытами по снежной корке. Что бы ни беспокоило их, это начинало передаваться и пикетным караульным.

- Может, они учуяли что-то, - сказал МакКомб, покуривая трубку у костра, отблески пламени играли на его морщинистом лице.

Никто не прокомментировал это, и никто, похоже, не хотел. Все и без того было достаточно скверно в этой стуже, снегу и скрипящей тишине заснеженного леса вокруг. Тени за кострами казались живыми, подползающими все ближе.

Все были напряжены и чего-то ждали, и, возможно, МакКомб - больше, чем другие белые. Он не позволял себе расслабиться ни на дюйм. Его оружие всегда было под рукой и наготове - так выживали в этой стране. Спали вполглаза, с пистолетом в руке. На поясе у него висели два револьвера "Кольт Нэви" .44, нож и два топорика, засунутые в бобровое пальто. Винтовка Генри была снята с кожаного чехла и стояла в трех футах от него, прислоненная к походному снаряжению. Он ощущал свое оружие не только физически, но и на каком-то внутреннем уровне, как человек ощущает пальцы на своих руках.

Поглаживая длинную белую бороду, он вытащил горящий уголек из огня и снова раскурил трубку, утрамбовывая табак в каменную чашу. Сквозь полуприкрытые веки он наблюдал за людьми у костра, чувствуя их нервное напряжение и понимая, что в такой стране это может быть гибельно. Когда человек теряет самообладание, он скоро теряет и жизнь.

- И вот стою я, господа, на Попо Аги - это, если по-моему, к северу от Свитвотера и к югу от Хорна, - начал он, выпуская облако дыма через ноздри. - Да, сэр, стою я по колено в шкурах, с ножом для выделки в руке и яйцами, болтающимися в штанах. Весь в крови и бизоньем жиру, занятый выделкой шкур, а вокруг меня куча мертвых бизонов, все уложены чисто и красиво моим старым Хокенсом. Если вы когда-нибудь охотились на бизонов, то знаете, что это не сахарное дело. Не выйдешь на охоту за бизонами, не искупавшись в их крови, потрохах и мясном духе. Да, сэр. Так вот, я скоблю свои шкуры, и вдруг слышу рокот и ворчание, будто пустой желудок. И что же там? Здоровенный гризли, поди, тонны в нем. Встал на задние лапы, футов семь, а то и восемь, и рычит, как черт. Ружье мое было не под рукой. Только нож да мертвые бизоны. В тот момент, господа, я воззвал к Господу и пожалел, что не листал чаще Добрую Книгу. Ничего не оставалось, кроме как умереть. И говорю я: ну что, Старый Ефрем, ты собрался меня проглотить? А этот гризли скрежещет зубами и облизывается. Я говорю: эти бизоны твои, если отпустишь меня с моими шкурами и жизнью. Этот медведь, дружелюбный старый клык, делает самое чертовское дело. Поднимает зад, как пес, и брызжет мочой на мои оленьи штаны. Я удираю. Тогда я и без того не слишком сладко пах, с пятнами мочи и дерьма в штанах, но после этого? Ха-ха! Каждая медведица на Хорне хотела меня оседлать как следует. И это правдивая история.