Тим Каррен – Улей (страница 40)

Хейс сидел, скрестив руки, и выглядел возмущенным. Он не был уверен, что задумал ЛаХьюн, но его это не волновало. Мысль о том, что этот человек внезапно окажется на его стороне, была даже хуже, чем иметь его врагом. Он не знал почему, но это его раздражало.

"Теперь мистер Хейс позаботился об этих существах в хижине... усыпил их, так сказать..."

Кто-то захихикал.

"... но это далеко не конец проблемы. Прошло пять дней с тех пор, как мы получили известия от группы доктора Гейтса. Меня это не волнует, и вас тоже. Фактически, единственное, что мы о них узнали, это тот особенно безобразный инцидент сегодня вечером".

Безобразный? Хейсу это понравилось. Нет, безобразный не подходило. Это дело было кошмаром, чертовой трагедией.

ЛаХьюн продолжил: "Суть в том, что мы здесь очень одиноки. Мы не можем просить помощи у внешнего мира до весны, а до весны еще далеко. Нам нужно отправить группу в лагерь Гейтса, чтобы найти выживших. Возможно, они уже мертвы или того хуже. Я не знаю. Но кто-то должен туда подняться, поэтому я..."

"Я пойду", - сказал Хейс. "Я думаю, со мной пойдут доктор Шарки и Катчен. Если кто-то еще захочет присоединиться к нам, я буду рад вашей помощи".

Хейс встал и огляделся.

Никто не хотел встретиться с ним взглядом.

Казалось, что Рутковский и Хинкс на мгновение задумались об этом, но они один за другим опустили головы.

"Не ожидал, что кто-то захочет", - сказал Хейс.

ЛаХьюн откашлялся. "Я не могу приказать вам троим подняться туда".

"Вам и не нужно", - сказала Шарки.

Она встала вместе с Катченом и Хейсом. Все трое всматривались в эти суровые, испуганные лица в комнате.

"Думаю, на этом все", - сказал Хейс. "Выходим через час. Если у кого-нибудь из вас к тому времени вырастет пара яиц, ждите нас у "Снежного Кота"".

Все трое ушли, и собрание распалось. Распалось тихо. Никто не сказал ни слова. Они побрели обратно в темные уголки своей жизни искать удобную кучу песка, в которую можно было бы сунуть голову.

37

Два или три раза по пути к палаточному лагерю Хейс задавался вопросом, что, черт возьми, задумал ЛаХьюн. Его внезапный разворот вызывал беспокойство. Тревожил. Не было никакого чувства удовлетворения; никак нет. Нет, слава богу, что вы теперь с нами, мистер ЛаХьюн, теперь все будет хорошо, да, эм[42]. Поскольку ЛаХьюн, по мнению Хейса, был человеком с определенными целями, Хейсу приходилось задаваться вопросом, как этот резкий разворот может послужить администратору и его хозяевам.

Там было что-то еще.

И, возможно, если бы он был более бодрым, не таким измученным и выжатым, он смог бы увидеть это. Но при сложившихся обстоятельствах ему было трудно думать, о чем-то другом, кроме бури, тьмы и невероятной опасности, в которой они все находились.

Им не удалось установить, кому принадлежало тело, на которое наехал Холм. На трупе не было никаких документов, а его физическое состояние было ужасающим. Как будто 150 фунтов кровавого мяса влили в парку и ветрозащитные штаны. Но они нашли ответ на один маленький вопрос. Им было интересно, как все случилось. Было трудно поверить, что их Джон Доу[43] проделал весь путь от лагеря Гейтса до Харькова пешком и в метель первого уровня. Но примерно в двух милях от станции они нашли снегоход Ski-Doo, брошенный на ледяной дороге. Их Джон Доу сбежал на санях, а Холм погнался за ним на "Спрайте".

А что бы произошло, задавался вопросом Хейс, если бы Холм догнал его на дороге? Что тогда?

Он продолжал представлять, как Холм возвращается и творит самые ужасные вещи, как только они бы приняли его. Потому что, конечно, они бы это сделали. Как болезнетворный микроб, он бы свободно циркулировал, а потом...

- Что мы будем делать, - спросил Катчен, - если мы никого не обнаружим в лагере? Или, что еще хуже, что, если они все мертвы или... одержимы, как Холм? Что тогда?

Мы сделаем все, что сочтем правильным, - сказала Шарки.

- Независимо от того, чем это может быть, - добавил Хейс.

И это в двух словах, не так ли? Независимо от того, чем это может быть. Потому что, честно говоря, он понятия не имел, во что они лезут, одна мысль об этом вызывала у него примерно такое же чувство опасения, как если бы он сунул руки в гнездо гремучих змей, спрятанное в пустынной расщелине. Его беспокоила не мысль о том, что его укусят, а сама идея яда. И тот яд, с которым он мог застрять в тех богохульных руинах, был таким, который мог стереть то, кем и чем он был, и породить что-то отвратительное и первобытное, имплантированное в его гены сто тысяч тысячелетий назад.

Ты не знаешь этого, правда не знаешь.

Нет, он знал.

Может быть оно, чем бы оно ни было, скрывалось в первобытных глубинах человеческой психики, но оно там было, да. Ждало. Ожидало своего часа. Призрак, воспоминание, ревенант (В фольклоре ревенант - это оживший труп, который, как полагают, воскрес из мертвых, чтобы преследовать живых. Слово revenant происходит от старофранцузского слова revenant, "возвращение" - примечание пер), скрывающийся в сыром, сочащимся водой склепе человеческого существования, словно чума, ожидающая, чтобы настигнуть и заразить. Проклятая гробница, ожидающая, чтобы ее осквернили, ожидающая, чтобы обрушить на мир жуткий ужас. Врожденная чума, гноившаяся в червивых кладбищенских глубинах подсознания, ожидающая пробуждения, активируемая нестройным пением инопланетных разумов.

Господи Боже, не может быть ничего ужаснее этого.

Ничего.

Он не знал и не мог знать конечной цели пробуждения спящего дракона, которого Старцы посадили в умы людей... но это было бы колоссально, было бы огромно, это был бы конец истории, какой они ее знали, и начало чего-то совершенно другого. Продолжение изначального посева, гигантская верхушка этого дерева, конечная цель.

Финальный плод.

Одна лишь мысль об этом делала Хейса слабым, что бы это ни было.

Поэтому он не думал об этом. Во всяком случае, не так уж и много.

Он внимательно следил за тем, что ему показывали сверкающие огни "Снежного Кота". Это был просто снег и белизна, неровные гребни черных скал. Местность была неровной и холмистой, пока они шли по предгорьям хребта Доминион, поднимаясь по замерзшим склонам и спускаясь по снежным рекам, безумно подпрыгивая на гребнях вулканических пород. Поднимаясь все выше и выше по ледяной дороге.

- Господи, - сказал Катчен, когда "Снежный Кот" затрясся, как мокрый полосатый кот, - это хуже, чем я думал. Нам здесь нечего делать... эти ветры дуют с гор и сносят все на своем пути, сдирая этот чертов континент до голой скалы.

- Мы справимся, - сказал Хейс. - Если только GPS не накроется к чертям.

- Мы не можем доверять ничему при таком ветре.

Шторм.

Хейс видел его, в призрачной темноте, в свете фар, покрытых снегом, густым, как опадающие лепестки цветов, густым, как пыль, летящая по разрушенным коридорам города-призрака. Это было больше, чем просто шторм первого уровня с почти нулевой видимостью, ветром, достигающим ста миль в час, и падающим снегом, согнанным в замерзшие гребни и волны. Нет, это было нечто большее. Это был каждый шторм, который когда-либо выскребал геомагнитное кладбище этого белого мертвого континента. Тихоокеанские тайфуны и ураганы в Атлантике, торнадо на Среднем Западе и океанские белые шквалы, бури, метели и жестокие штормы... все они сходились здесь, обескровленные своей силой, всасыванием и опустошением, возрождаясь на Южном полюсе в кричащей ледниковой белизне, которая лепила суровый ландшафт покровами мороза, высасывая тепло, превращая кровь во фреон и толкала все живое в полярную гробницу, некрополь из черного трескающегося льда.

И, возможно, это было даже нечто большее.

Ветры были циклоническими и порывистыми, заставляя " Снежного Кота" трястись и чувствовать, что его сейчас засосет прямо в этот арктический водоворот или, может быть, он сейчас будет погребен под горой снега. Но это были физические вещи... осязаемые вещи, которые вы могли чувствовать и знать, вещи, имеющие ограничения, несмотря на их интенсивность.

Но были и другие вещи в шторме.

В этом водовороте кружились и бушевали вещи, которые ты мог чувствовать только в своей душе: такие как боль, безумие и страх. Может быть, призраки и духи и все эти безумные разумы, затерянные в бурях и вихрях, ползущие существа из-за пределов смерти или безымянное зло, которое никогда не рождалось... собранные злокачественности и земные токсины того, что было человеком, и того, что не было, извивающиеся тени, переносимые с полюса на полюс с древности. Да, все это и многое другое, собранные ужасы расы и разорванная завеса могилы, слившиеся воедино, вдыхая мороз и выдыхая гниль, безумная стихийная чувствительность, что выла, визжала и кудахтала пронзительными и надломленными голосами миллиона, миллиона-миллионов потерянных и измученных душ...

Хейс чувствовал их там, на этом стонущем штормовом ветру, окутывающем "Снежного Кота" ледяной извилистой пеленой. Смерть. Невидимая, невыразимая и неудержимая, наполняющая его легкие дикой белизной, а голову – царапающим черным безумием. Он не сводил глаз с лобового стекла, на то, что могли показать ему фары: снег и ветер, и ночь, все свернулось и сплелось воедино, приближаясь к ним и топя их во тьме. Он продолжал моргать, говоря себе, что не видит там смерти. Не видел вращающихся расколотых черепов и трепещущих, разорванных покровов бессмертных кадавров, развевающихся, как высокие мачты. Кипящие бури слепых глаз и шелуху оборванных фигур, порхающих вокруг. Не слышал, как они выкрикивали его имя или царапали окна белыми костлявыми пальцами.