Тим Каррен – Улей (страница 39)
Хейс сглотнул.
Глаза впились в него, высасывая досуха.
В этих глазах была сила, что-то огромное, зловещее и древнее. То, что чувствовал Хейс в тот момент, было тем же, что он чувствовал, глядя в стеклянные красные шары инопланетян в Хижине №6. Они проникли внутрь тебя, овладели тобой, раздавили твою свободную волю, как паука ботинком. На каком-то первичном уровне они поглотили и проглотили тебя. И ты мог чувствовать, что все, чем ты был скользит в какой-то черный, беззвучный пищевод.
У Хейса что пискнуло в горле, но на этом все.
То, что он чувствовал, было ужасно... до глубины души и чудовищно холодно, и он не мог сопротивляться этому. Это было все равно, что проснуться в гробу и услышать, как грязь стучит по крышке... но без голоса, чтобы кричать.
"Джимми, - сказала Шарки, - отойди от него... отойди от него сейчас же".
Ее голос был как пощечина. Хейс моргнул и отшатнулся назад, чуть не упав, когда его ноги заскользили в противоположных направлениях. Но разум вернулся, и мир предстал перед его глазами. И при этом он вспоминал тот вечер, когда они болтали с Гейтсом в Интернете. Он все еще мог видеть на экране эти угрожающие слова:
Вот как Хейс узнал, что мяч упал.
Он поднял винтовку.
"Ладно, Холм, не ближе. Следующая войдет промеж твоих глаз. Где Гейтс? Брайер? Другие? Что ты с ними сделал?"
Холм слегка склонил голову набок, как щенок, но эффект был едва ли милым... это было оскорбительно и противно, как чувствовать, как паук разворачивает лапки у тебя на ладони. Это вызвало у Хейса такое же чувство атавистического отвращения. И заставило сделать шаг назад. У него перехватило дыхание.
"Где Гейтс?" - повторил он, заметив, как слабо и ничтожно звучит его голос в ледяной черноте ночи.
"Пристрели его", - сказал Рутковский. "Грохни это чертово животное. Посмотри, что он сделал... просто посмотри, что он сделал..."
Но Хейс не собирался смотреть.
Он не смел отвести взгляд от Холма. Ни на мгновение. Он смотрел не в глаза, а ниже, туда, где воротник парки прижимался к подбородку. Взглянуть в эти глаза означало увидеть кладбища и туманные пустоты, набитые костями. Глядя в эти глаза, ты чувствовал, как сладкий яд смерти тянет тебя на бесплодные равнины.
Холм шагнул вперед, остановился и посмотрел на Хейса с непонятным удивлением. Как вы могли бы смотреть на собаку, которая научилась сидеть и просить, или на одну из тех милых обезьянок, которые могли крутить рукоятку шарманки. Что-то вроде этого. Никакого страха или беспокойства по поводу Хейса и винтовки в его руках, а только глубокое и безграничное удивление от всего этого.
"Ну, кто-нибудь, сделайте что-нибудь, - сказал другой голос, - прежде чем я сойду с ума здесь".
Ночь сгустилась вокруг них, огромная, черная и ледяная. Ветер все еще дул, и снежная пудра все еще падала, обдувая собравшихся, танцуя в лучах фонарей, которые они держали, и тускнеющих огнях "Спрайта". Холм дышал очень часто, и это звучало так, словно кто-то вдыхал воздух через потрескивающее сухое сено. Каждый раз, когда он выдыхал, облако инея собиралось и рассеивалось.
Хейс слышал ветра стонущий меж зданий, звук ботинок, беспокойно покачивающихся на насте.
Холм сделал еще один широкий шаг вперед, как бы призывая Хейса пристрелить его. Он двигался быстро, почти плавно, с жизненной силой, которой старик не имел права обладать. Хейс полагал, что, хотя их разделяло шесть футов, Холм оказался бы на нем еще до того, как он нажмет на спусковой крючок. Он смотрел на Хейса, и его глаза были влажными и блестящими, ужасно расширенными, так что радужная оболочка и склеры обоих глаз были поглощены неподвижными и широкими зрачками. Они были стеклянными и отражали свет.
Холм раскрыл рот с чем-то вроде рычания, обнажая ровные белые зубы, которые, вероятно, были протезами. Свистящее шипение вырвалось из его горла, становясь громче и скрежеща переходя в голос: "
Хейс чуть не застрелил его.
Этот голос был слишком сильным. Совершенно нечеловеческим, как эхо подземных вод, пытающихся образовать слова. Холм улыбнулся своим словам и бросился на Хейса. Он был не так быстр, как казалось на первый взгляд, и Хейс обогнул его и врезал прикладом в висок. Холм тут же беззвучно упал на колени. Если только воющий ветер не был его голосом, эхом, разносящимся в ночи, проносящимся по одинокой и древней полярной равнине.
"Хорошо, - сказал Хейс, - кто-нибудь, возьмите веревку или цепь или что еще. Мы свяжем его и занесем внутрь".
"Просто убей его, Джимми", - сказал Стоттс. "Сделай это, Джимми... посмотри в эти глаза... ни у кого нормального нет таких глаз".
Подошли Рутковский и Биггс, Содермарк и один из ученых, сейсмолог по имени Хинкс, который проводил большую часть времени на удаленных станциях слежения и не был причастен к большей части безумия на станции Харьков. Осторожно, когда Хейс передал свою винтовку Шарки, они окружили Холма.
"Вставай", - сказал ему Рутковский. - "Пока, блять, можешь".
Холм посмотрел на них с той же почти безжизненной отчужденностью. Его черные глаза напоминали глаза кузнечика, рассматривающего стебель травы. Вот как они выглядели... неразумными, совершенно пустыми. По крайней мере, в тот момент. Но Хейс знал эти глаза и знал, на что они способны. В одну минуту они были мертвы и пусты, а в следующую переполнены всеми знаниями космоса.
Рутковский и Хинкс выглядели разозленными.
Выглядело словно здесь был какой-то грязный пьяница, и они собирались выбросить его в переулок, и приложить головой об мусорный бак для порядка. Они оба наклонились и рывком подняли Холма на ноги. Хейс тоже взялся за него, как и Биггс. Они заставили его стоять, а затем он начал двигаться, бороться, корчиться и дергаться, словно у него не было костей, и он был сделан из жидкой резины. Он боролся и вырывался. Разбросал Хинкса и Рутковского. Хейс бросился вперед и быстро ударил его в челюсть, отчего он откинул голову назад, а затем что-то произошло.
Хейс почувствовал, что приближается... энергия, нарастающий импульс, подобный статическому электричеству, генерирующемуся перед ударом молнии. А потом началась стучащая вибрация, которая, казалось, исходила ото льда подо ними. Все они чувствовали, как она поднимается сквозь ботинки и волнами распространяется по костям. Это был тот же звук, который Рутковский слышал в ночь смерти Сент-Оурса, и тот же звук, который Хейс, Катчен и Шарки слышали на Врадаз... ритмичная пульсация поднималась вокруг них, становясь все громче и громче. Как гудение огромной машины. Затем послышался потрескивающий электрический звук, от которого волосы встали дыбом на затылке. Стук и гулкие удары, высокий и странный свистящий звук.
Биггс и Стоттс внезапно потеряли сознание.
Стекло в двери кабины "Спрайта" разлетелось, как и лобовое. Хейс почувствовал, как прямо перед ним прошла катящаяся волна жара - настолько теплая, что растопила лед с бороды - и ударила Рутковского и Хинкса, подняв их вверх и отбросив на пять или шесть футов назад.
Кто-то взвизгнул.
Кто-то закричал.
Холм стоял, его лицо почти светилось. Звуки вибрации и треска стали громче, а затем послышался пронзительный, визжащий вой, заставивший всех заткнуть уши и стиснуть зубы. Звук вокруг них превратился в пронзительное пение. Почти музыкальное пение, подобное тому, которое Хейс слышал ночью в Хижине №6, когда существа почти завладели его разумом. Он поднялся вокруг них, резкий и душераздирающий, и Хейс увидел силуэты во тьме... вытянутые тени приближались к ним.
А потом произошел взрыв.
Эхо взрыва, и Шарки стоящая с 22-м калибром в руках. Весь шум внезапно прекратился, и тени вокруг них исчезли. Ничего. Только потрясенные лица и Холм, стоящий с аккуратной дыркой во лбу размером с десятицентовую монету. Кровь от раны забрызгала его лицо и в полутьме выглядела как черные чернила. Он пошатнулся и рухнул, ударившись головой о гусеницы "Спрайта".
Люди тут же начали уходить.
Хейс стоял и смотрел, как они уходят. Все знали, что все кончено, и спешили прочь.
"Нет, не волнуйтесь", - крикнул им вслед Хейс. "Я отгоню снегоход от тела... не забивайте себе голову. Позвольте мне позаботиться об этом".
А потом остались только он, Катчен и Шарки, ничего не говоря. Ветер продолжал дуть, снег продолжал носиться, а полярная ночь окутала их так, словно не собиралась отпускать.
Наконец Шарки уронила винтовку.
"Я... думаю, я только что убила человека", - сказала она, похоже, не понимая, как ей следует к этому относиться.
Но Катчен только покачал головой. "Я не знаю, что ты убила, Элейн. Но это точно был не человек".
36
Два часа спустя все собрались в кают-компании, Ла-Хьюн вел заседание. Впервые ему не пришлось просить вести себя потише, чтобы его услышали. Никто не разговаривал. Все они смотрели на пол, на свои руки, на столы перед ними. На что угодно, только не на друг друга и на ЛаХьюна, стоящего перед ними.
"В течение некоторого времени, - сказал ЛаХьюн, выглядя странно неловко, - мистер Хейс и большинство из вас предупреждал меня, я полагаю, что мы здесь в опасности. Что те...