Тим Каррен – Рассказы (страница 197)

Так продолжалось минут десять.

Все это время командиры северовьетнамской армии пытались сплотить свои силы, заставить их броситься общей массой на наши позиции. Расчет был прост — если они подойдут достаточно близко, нам придется прекратить артобстрел. Воздух был наполнен дымом и фонтанами взлетающей к небу земли. Я видел, как десяток северовьетнамцев выскочил из горящих джунглей, и тут прямо на них упал фугасный снаряд. Когда дым рассеялся… они просто испарились.

Когда все закончилось, густой лес превратился в месиво из поваленных и расщепленных деревьев и тлеющей листвы. Внизу виднелись северовьетнамцы — десятки и десятки — пытающиеся выбраться. А потом над кромкой леса пронеслись два боевых вертолета "Кобра", поливая отступающих ракетами и огнем из минигана.

— Вот они, змеюки! — закричал кто-то.

"Кобры" сделали еще два-три захода, пока внизу все не замерло, и улетели.

И все. Мы сломали им хребет.

Свит поднял нас в движение — переносить раненых к месту эвакуации. Вертолеты прилетали и улетали, забирая убитых и раненых. Остальные — вместе с ротами "Чарли" и "Эхо" — держали оборонительное кольцо, ожидая своей очереди. Мы понимали, что ждать придется часами. Так мы и сидели в темноте, вслушиваясь в джунгли и обливаясь потом, ждали, просто ждали.

Взвод, с которым я был, забрали одним из последних.

Больше столкновений не было. То, что осталось от северовьетнамских сил, отступило зализывать раны и подбирать своих мертвых. Около одиннадцати вечера кто-то начал стрелять, и, конечно, скоро все подхватили, пока Свит не приказал прекратить огонь.

Через некоторое время он вернулся, качая головой:

— Чертовы дети, — проворчал он. — Херня им мерещится.

Я уже слышал шум винтов — наши вертолеты заходили на посадку.

— Думали, видели Чарли? — спросил я.

Свит только хрипло усмехнулся:

— Нет. Головной дозорный сказал, что видел кого-то на границе периметра. Говорит, ростом метра два с половиной…

Все это крутилось в барабане моего мозга — смерть и умирание, кровь и истории о призраках — бурлило там мерзкой, тошнотворной похлебкой с тяжелым духом разложения. Я думал о рассказе Куинна, видел лица тех вьетнамцев в Бай Локе — смеющегося безглазого старика и ту безумную женщину, которая показывала на меня и твердила про дьявола-охотника-за-головами. Прошло всего несколько дней с той вылазки с 4-м полком, а я все думал о словах Свита — про головного дозорного, который стрелял в кого-то двухметрового с лишним.

Это была, конечно, полная херня.

Но я не мог выбросить это из головы. Я был измотан морально и физически. Недосып. Слишком много стимуляторов, успокоительных, выпивки, боев и девочек из сайгонских баров. Все это брало свое. Стоило закрыть глаза — я видел лица мертвых девятнадцатилетних парней, таких как Тунс. Они все начинали казаться похожими. А в том недолгом сне, что удавалось поймать, за мной гонялись громадные твари, охотящиеся за головами в Центральном нагорье.

Надо было просто уехать, убраться из этой проклятой страны, но я не уехал.

Что-то внутри меня не давало уйти.

Пехотинцы всегда поражались, когда я рассказывал им, что мог в любой момент свалить из Вьетнама — просто сесть на самолет и улететь домой. Узнав об этом, они либо проникались ко мне еще большей симпатией, либо начинали ненавидеть еще сильнее, называя тупым ебанутым мудаком.

Впрочем, большинство пехотинцев, похоже, меня приняли, если не сказать что я им нравился. Я не раз бывал с ними в самом пекле, и они ценили то, что я сражался плечом к плечу, помогал раненым, да и связи у меня были хорошие на черном рынке. Каждый раз, наведываясь в часть, я притаскивал пару бутылок Джека Дэниелса, порнуху и блоки сигарет. Иногда травку. В общем, все, что мог достать. Порой я задумывался — заслужил ли я их дружбу и уважение или попросту купил. Переживал, что играю с ними в психологические игры. Но, в конце концов, понимал, что единственный, с кем я играл в эти игры, был я сам.

Хотя иногда закрадывались сомнения.

Некоторые пехотинцы были настолько взвинчены, озлоблены и полны ненависти. Они смотрели на меня как на паразита, падальщика, живущего за счет мертвых и умирающих, упивающегося трагедией. И, может, они были правы. Я не знаю. Скажу только, что никогда не фотографировал мертвых — ни наших, ни гуков. Я видел, как некоторые корреспонденты прямо возбуждались, когда узнавали, что подразделение возвращается из джунглей с убитыми. Они собирались на взлетке и, когда тела выгружали и укладывали рядами, сновали между ними, отдергивая брезент и щелкая эти изуродованные молодые лица.

Однажды черный парень из третьей дивизии морпехов, с которым мы вместе бухали, курили дурь и снимали шлюх, вернулся с задания, и я пошел проведать его в хижине. Нашел его на коленях — он молотил кулаками по койке. Звали его Дудак. На нем все еще была полевая форма, изношенная и заляпанная кровью. Даже не повернувшись ко мне, он начал рассказывать, как его рота была на задании с подразделениями 37-го батальона рейнджеров АРВ[61]. Они были недалеко от Плейку, выслеживая смешанный батальон регулярных войск Северного Вьетнама и вьетконговцев. И выследили, блядь. АРВшники завели их не в одну, а в три отдельные засады. И каждый раз держались позади, будто знали, что будет. Вскоре морпехи уже не сомневались — АРВшники работают с северянами.

Но им отплатили.

Когда пришло время эвакуации, их командир — капитан Ривас — приказал АРВшникам прикрывать отход. А когда прилетели вертушки, их кинули. Ривас вызвал борты только для своих. Как только морпехи загрузились, АРВшники вылетели из джунглей с вьетконговцами на хвосте — похоже, это было подразделение ВК, не участвовавшее в подставе. Морпехи открыли огонь по АРВшникам, и те оказались между двух огней. Их просто искрошило.

Последнее, что видел Дудак — они дохли как мухи.

— Вот такое дерьмо мы там хлебаем, сэр. Въезжаете, сэр? Теперь у вас есть ваша история, да, сэр? Можете размазать ее по своей ебаной первой полосе, сэр…

Он был на взводе и вымотан, но я не мог это так оставить. Надо было просто уйти, но я психанул и, подойдя, залепил ему пощечину.

— Я тебе не сэр, — процедил я.

И тут он набросился на меня. Повалил на пол, приставил нож к горлу, его черное лицо было потным и жирным, от него несло джунглевой гнилью. Я думал, он перережет мне глотку, но вместо этого он вдруг расхохотался.

— Заебись, заебись, — выдавил он сквозь смех. — Ты не сэр, и я не сэр, и нет никаких сэров среди нас.

Через неделю Дудак погиб в бою.

Но это был Вьетнам.

Входящие снаряды и исходящие тела.

Во время войны некоторые начали понимать, что американская армия разваливается. Расползается по швам и разматывается, как старое одеяло. Говорили, все из-за наркоты, отсутствия поддержки дома и того, как правительство вело войну — не объявляя ее официально, всегда отступая, когда можно было нанести смертельный удар по северянам.

Не буду с этим спорить.

Пехотинцы, которых я знал и с кем бывал в деле, были не хуже любых других в любой другой войне. Они дрались отчаянно и храбро, но не ради любви к родине и не ради всего этого лицемерного размахивания флагом. Они делали это потому, что у них были только их товарищи и их подразделения значили для них целый мир — так что они дрались друг за друга и за то, чтобы выжить. Трусы там были, как и в любой войне — конечно, но и храбрецов легион.

Лучшими подразделениями там, пожалуй, были силы специальных операций — "зеленые береты" и "морские котики", морская разведка и австралийский SAS. Такие части вели партизанскую войну против партизан, и чертовски хорошо это делали.

Некоторые из этих "беретов" были совсем отмороженные, но иначе и быть не могло. Для них война была наркотиком — они вмазывались ей, нюхали ее, курили ее и глушили как вино. Им не нужна была обычная дурь, никакой герыч или кислота, потому что они знали, что такое настоящий приход, настоящий кайф. Та же самая всепоглощающая зависимость, что человек притащил с собой еще из пещер.

Однажды я вернулся с тяжелого патруля, насмотревшись на упакованные в пластик трупы. Один "зеленый берет" ржал надо мной, говорил, что я нихуя не видел, нихуя не знаю, и не узнал бы говна, даже если б вляпался в него своими сопливыми ножками. Он стоял там и ржал, в потрепанной полевой форме с тигровым камуфляжем. Берет был лихо заломлен набок, а на груди в быстросъемных ножнах висел здоровенный нож "Рэндал" сил специального назначения. Он все называл меня писакой, а я все пялился на этот нож, хотел огрызнуться, но понимал: если сделаю это, он одним быстрым движением — таким быстрым, что и заметить не успею — всадит в меня этот клинок, разделает как свинью. Эти ребята вечно куда-нибудь или в кого-нибудь втыкали свои ножи.

Я сидел там, курил сигарету, и больше не мог держаться. Бросил ему раздражающий, избитый журналистский вопрос (которым сам никогда не пользовался, но другие — да):

— Ты правда думаешь, что можешь выиграть эту войну? Что можешь освободить этих людей?

Это должно было пробить его шкуру, взбесить его, но шкура была слишком толстой. Он просто рассмеялся, а потом рассказал, как они однажды совершили налет на лагерь военнопленных около Фубай… или на то, что они приняли за лагерь военнопленных. На самом деле это был какой-то цирк северовьетнамской армии, полный женщин и детей, запертых в бамбуковых тигриных клетках. "Береты" зашли тихо, убили шестерых охранников. Седьмого взяли живым, но он как-то умудрился спрятать бритву и перерезал себе горло прежде, чем они успели его остановить. Так что они никогда не узнали, почему женщины и дети были в этих клетках. Позже они слышали байки, что у северян были тигры, и они скармливали им этих людей ради развлечения.