Тим Каррен – Рассказы (страница 199)
Я решил, что самое время рассказать мою историю про охотника за головами.
Может, в обычном мире люди бы и посмеялись, но не здесь. Не во Вьетнаме и уж точно не в Кхесане, где все были чертовски суеверны, а истории о призрачных батальонах и гигантских тиграх, утаскивающих людей в джунгли, сыпались как дождь.
Байонн сказал:
— Черт, я уже слышал эту хрень. Ничего нового, Мак, она древняя. Вьеты ее рассказывают. Какой-то десятифутовый ублюдок шастает и собирает головы. Полная чушь, конечно, но когда ты ночью в джунглях и слышишь там что-то, что-то здоровенное, черт, тут-то и начинаешь думать.
Драчун говорил редко, но когда открывал рот, пехотинцы слушали. Он сказал:
— Я не знаю насчет этой байки про великана, но у меня есть история для вас. — Он медленно затянулся косяком, дым сочился из его ноздрей. В свете лампы его лицо казалось жутким и призрачным. — Полгода назад мы были в патруле, в нагорье, и наткнулись на группу разведчиков дальнего действия. Четверо. Висели за ноги в джунглях. Не изуродованные, как гуки обычно делают. Только головы отрезаны, и все. На земле были следы… здоровые следы. Это все, что скажу.
Хотя было жарко и влажно, воздух как кисель, по спине у меня пробежал холодок. Мы все просто сидели, очень тихо, вслушиваясь. Снаряды падали с перерывами, и время от времени слышались глухие хлопки пистолета. Просто кто-то из пехоты стрелял по крысам. В Кхесане крысы были здоровенными. Разжирели на наших отбросах, помойках и обилии трупов. Некоторые размером с кошку. Такие жирные, что едва ползали.
Байонн прикурил сигарету:
— Да, там снаружи творится такое, о чем даже думать не хочется. Такое, от чего кровь в жилах стынет.
Мы вылезли из бункера, и даже с закрытыми глазами я бы узнал, что нахожусь в Кхесане — запах горящего дерьма и мокрого брезента, старой крови и разорванного металла создавал особую вонь, присущую только этому месту.
Снаружи стояла чернота, осветительные ракеты взлетали снопами белых искр, медленно падая к земле и заливая местность стерильным молочным светом, который рождал дикие, мечущиеся тени, а порой замораживал все, словно статуи. Внутри периметра стреляли осветительными минами из шестидесятимиллиметровых минометов. Они разрывались оранжево-магниевыми огненными шарами, выхватывая из темноты паутину вражеских траншей и окаймляя подступающие деревья жутким сиянием — словно какой-то зловещий, проклятый лес. То и дело грохотали пулеметы пятидесятого калибра, когда замечали движение в изрытой воронками нейтральной полосе. Слышалась стрельба из винтовок, было видно, как снайперы поднимают оружие над мешками с песком, эхом разносились выстрелы и крики, когда попадали в солдат северовьетнамской армии.
Мы со Смоуксом сидели, привалившись спинами к мешкам с песком, пока снаружи начиналась заварушка. Взлетали ракеты и мины, люди кричали про движение за проволокой. До нас докатывались раскатистые, глухие удары тяжелой артиллерии — это, как мы знали, били с опорных баз морпехов, врезанных в вершины холмов вдоль демилитаризованной зоны, по скоплениям войск и позициям северовьетнамцев в джунглях.
Мы выглянули поверх бруствера, и в свете ракет увидели, как вражеские солдаты петляют между воронками на этом изрытом, истерзанном подобии кладбища. Их прижало в небольших карманах, сотня, не больше. Между нашими снайперами и тяжелыми пулеметами они и не думали высовываться на открытое пространство. Стреляли вверх по нам, а их артиллерия из-за лаосской границы поливала нас свистящими снарядами. Вскоре над деревьями появился С-47 с осветительными ракетами и открыл огонь по этим беднягам из семь-шестьдесят-двух миллиметровых многоствольных пулеметов по прозвищу "Майк-Майк" — каждый выплевывал триста пуль в секунду. Некоторые северовьетнамцы запаниковали и бросились бежать — их тут же разрезало пополам пятидесятыми. С-47 сделал два захода, и внизу все стихло, если не считать криков и стонов раненых.
Снайперы развлекались всю ночь, отстреливая гуков, которые пытались подобрать своих мертвецов.
Мы со Смоуксом обходили позиции, осматривая обстановку.
Прошли мимо возвышающейся диспетчерской вышки и темных силуэтов зданий и бункеров с их изодранными стенами и крышами из мешков с песком, продырявленными снарядами. Миновали бункер "морских пчел"[62] и натыкались на группы морпехов, которые продолжали травить мне истории одну за другой, пока голова не пошла кругом… а потом мы услышали крики внутри периметра. Несколько человек побежали туда — посмотреть, какого черта происходит. Когда подобрались ближе, я увидел горящие фонари и орущих, матерящихся людей.
Крики доносились из минометного окопа, окруженного высокой стеной из мешков с песком. Медики там ползали между штабелями ящиков с боеприпасами. Один делал пехотинцу какой-то успокоительный укол.
Полковник Лейтон был там, злющий, как никогда раньше. В бронежилете, каску снял и лупил ею себя по ноге.
— ОТОМСТИМ ЗА ЭТО, СУКИ! — орал он так, что даже северовьетнамцы наверняка слышали. — ГРEБАНЫЕ МУДАКИ, УБЛЮДКИ-УБИЙЦЫ! ПРИДEТ ВРЕМЯ РАСПЛАТЫ, И ГОСПОДИ ПОМИЛУЙ ВАШИ ЖEЛТЫЕ ЗАДНИЦЫ, КОГДА ОНО НАСТАНЕТ!
Там лежало четверо убитых морпехов, которых медики накрыли брезентом. Лейтон увидел меня, прожег взглядом насквозь, потом подозвал.
— Хочешь кое-что увидеть, Мак? — спросил он, и в его голосе звенели безумные нотки. — Иди, глянь. Просто, черт подери, посмотри на это.
Когда я спустился туда, один из медиков стал откидывать брезент, полотнище за полотнищем, и я увидел — господи боже, я это увидел… и лучше бы не видел. Тела не были повреждены, только забрызганы кровью. Могло показаться, что они просто спят… если бы не то, что все четверо были обезглавлены.
— Использовали что-то чертовски острое, — сказал один из флотских санитаров. — Срезало головы начисто, как ебаным мечом.
Вокруг меня люди стонали и всхлипывали, а я мог только стоять и смотреть. Наконец кровь вернулась в конечности, и я смог двигаться. Мы со Смоуксом переглянулись, думая об одном: что же должно быть настолько бесшумным и безжалостным, чтобы так расправиться с четырьмя морпехами.
— Сраные гуки, вот кто, — проговорил Лейтон, словно прочитав наши мысли. — Ну, поверьте мне, да, черт подери, придет день расплаты. Ублюдки-мясники…
Мы со Смоуксом стояли там еще долго, с сигаретами в зубах, даже после того как унесли тела, и мы остались одни. Какой-то сержант велел нам уходить спать — они мертвы, и это ничего не значит, ясно? Ничего не значит.
А вокруг нас ночь ползла, извивалась и плясала зловещими, призрачными тенями, касаясь нас, обтекая и тянясь к нам цепкими черными пальцами. Всю ночь мы слышали крики северовьетнамцев, молящих о помощи или смерти, и гадали — кричат они от ран или потому что какая-то безымянная тварь их учуяла и подбиралась к ним.
На рассвете мы обнаружили кое-что интересное.
Не конкретно мы со Смоуксом, а отделение, патрулировавшее периметр.
Они вывели нас туда показать, хотя место было чрезвычайно опасное. Но даже северовьетнамцы в тот день сидели тихо, и я все думал — почему. От минометного окопа тянулись следы, вдавленные в мягкую красную глину. Огромные отпечатки, такие же, как те, про которые Куинн говорил, что видел в горах над деревнями горцев. Они были настолько большими, что я мог поставить в них свой ботинок — одиннадцатого размера — а Смоукс мог пристроить свой ботинок рядом с моим. От пятки до носка семнадцать дюймов, и вдавлены глубоко. В них чернели комья земли, кишащие опарышами.
Ни один человек на свете не мог оставить такой след.
Но что бы это ни было, я видел только следы от минометного окопа к периметру. Дальше — ничего, словно эта тварь перепрыгнула через мешки с песком и колючую проволоку, мины и растяжки, прямо до вьетнамских траншей.
— Тот, кто оставил эти следы, был чудовищно тяжелым, — сказал один из морпехов сухим, настороженным голосом. — И что бы это ни было, оно кишело червями.
Я смотрел на эти спутанные холмы и лощины, на эти густые, все скрывающие джунгли и думал — какой сбой эволюции мог породить такое существо.
После этого я неделю провел в Сайгоне.
Сидел в основном в гостиничном номере, пытался писать и много пил, но больше ничего не делал. Мой разум был заполнен детскими образами огров и лесных демонов, чудовищ и троллей, что прячутся в темных лесах, вечно голодные до человеческой плоти и детского мяса.
Все начинало складываться — по крайней мере, в моем воспаленном мозгу — и мне не нравилась общая картина. Мысли о перестрелках и терактах, артиллерийских обстрелах и мешках для трупов стали теперь обыденными. Тот жуткий ореол, что когда-то их окружал, исчез. Я думал о вещах куда более страшных и, возможно, ненавидел себя за эти мысли. Но какой у меня был выбор? Я был законченным агностиком, собирателем историй, жизней и трагедий. Я всегда сохранял непредвзятость даже к самым необъяснимым происшествиям, но никогда по-настоящему в них не верил; просто записывал их, не особо задумываясь.
А тут я начал размышлять.
Сперва прикинул, что знаю. Негусто. Какая-то полоумная сука в занюханной деревушке (Бай Лок) несла чушь про "охотника за головами", она еще выдала