Тим Каррен – Рассказы (страница 150)
Малыш тонко захихикал, но тут же превратил смех в всхлипывания. Нужно было осторожно играть на ее материнских чувствах. Он знал это инстинктивно.
Но он знал и больше. Пока она прижимала его к себе, он заглянул в ее разум, пролистывая воспоминания, словно старую книгу. За считаные минуты он понял многое о своем новом мире.
— Я так по тебе скучала… — прошептала она, вновь и вновь осыпая его поцелуями. От нее тянуло прелым потом, кислым вином и разложением, но этот запах был для него не отталкивающим, а зовущим. — Они говорили, что ты умер, что я никогда больше тебя не увижу… Но они ошибались, правда? О, мой милый, мой драгоценный ангел… Мама любит тебя больше жизни…
Бомжиха, в прежней жизни носившая имя Дорис Маккалистер, унесла Малыша к себе — в сырой, пропахший кошачьей мочой подвал. Здесь царила вечная тьма, тоска и запустение, но Малыш побывал и в худших местах. Она соорудила для него колыбель из размокшей картонной коробки — предварительно вытряхнув крысиные экскременты — и наполнила ее грязными лоскутами, что когда-то были одеялами. Малыш устроился вполне удобно, с интересом разглядывая надпись на картоне:
— Мы сделаем малыша таким счастливым, — пробормотала она, нежно поглаживая его скрюченными пальцами. — Мой милый маленький пухлячок.
С умилением она вытирала с него дождевые капли, выщипывала мокрые листья из его тонких волос, но ее руки были настолько грязными, что оставили темные разводы на его лице. Малыш не возражал. Пусть заботится, пусть любит. Все равно исход был предрешен.
— Вот, любимый, у мамы есть для тебя вкусное молочко…
Она достала банку сгущенного молока и подогрела ее над пламенем свечи. Едкий запах забродившей сладости ударил в нос, но Малыш отхлебнул немного, чтобы не расстраивать ее. Это было мерзко. Приторно, пронзительно гадко.
— Так-то лучше, правда?
Он ответил довольным воркованием.
— Все это из-за мужчин, — вдруг заговорила бомжиха, ее голос дрожал от давней, незаживающей ненависти. — Они всегда творили ужасные вещи. Я не буду рассказывать тебе, что сделал со мной отец. Что заставил меня вытерпеть мой муж. Плохие вещи, очень плохие. Я не люблю мужчин. Они паразиты, погубившие этот мир. Но мы не позволим тебе стать таким же, правда? Нет, ты не будешь воевать, сбрасывать бомбы, убивать и разрушать. Мой мальчик будет другим.
Она рассеянно ковыряла воспаленные язвы на руках, отрывая коросты, под которыми пряталась почерневшая плоть. Малышу не нужно было прикасаться к ней, чтобы знать: радиация уже разъедала ее изнутри, медленно, неумолимо. В крошечных капсулах ее тканей бурлили раскаленные частицы, готовя ее тело, словно индейку в духовке.
Он сглотнул, когда она случайно содрала длинную полоску кожи с предплечья, и его язык скользнул по губам. Боже, как она его дразнила… Ее плоть источала пьянящий аромат, и его желудок отозвался требовательным урчанием.
А она все говорила. Ткала свою бесконечную исповедь, запутываясь в нитях прошлого. Разбитое детство. Муж — жестокий, пьющий, с тяжелым кулаком. Лечебницы. Улицы, мусорные баки, первые мгновения настоящей свободы. И, конечно, ее самая заветная ложь — о том, как Эрл сбросил ее с лестницы и она потеряла ребенка. Ведь это неправда, так ведь? Разве ее драгоценный пухлячок не здесь, в ее руках?
Ее голос гудел, как осиный рой, и веки Малыша становились все тяжелее. Пусть поспит немного. Отдохнет. А потом будет проще ее убить.
Через некоторое время он открыл глаза от уютного, успокаивающего сна о том, как он жует мясо с реберных планок своей матери, а бомжиха все еще продолжает болтать.
— Хорошо ли спал мой пухлячок? — пробормотала она, заглянув в его мутные желтые глаза.
Малыш больше не ворковал. Он выпустил когти — и одним точным движением снял с нее скальп. Кровь потекла по ее лицу, густая и темная, как выдержанное вино. Сквозь покрасневшие глаза она увидела его лицо — белое, раздутое, поросшее язвами. Оно походило на свиную морду.
Он разжал челюсти и вонзился в ее горло. Горячая кровь выплеснулась, обожгла кожу, потекла по подбородку. Он жадно припал к открытому горлу, высасывая ее с отвратительным, утробным чмоканьем.
Голос, гудевший без конца, умолк.
Малыш никуда не спешил. Он аккуратно освежевал ее, разобрал на куски, отделил мясо от костей. Он ел ее три дня, наслаждаясь каждым глотком. Содержимое ее черепа он приберег напоследок — оно было нежным, маслянистым, с восхитительно утонченным вкусом.
Когда последняя капля крови была слизана с ее оголенных костей, он сел и задумался.
Снаружи было холодно, лил дождь. Поэтому, использовав ее сухожилия как нити, он сшил себе плащ из ее кожи.
И отправился в свое королевство.
Несколько дней пища была скудной. Малыш питался тощими крысами и пухлым котенком, которого нашел под развороченным контейнером. Ночи он проводил в канализации, скрываясь от черного дождя, ядовитого и едкого. Днем было слишком жарко, ночью — пронизывающе холодно. Голода он больше не ощущал — он сходил с ума от него.
И вот, наконец, провидение снизошло.
Бультерьер, настоящий крепкий зверь, уловил его запах. Выследил.
Малыш уже не раз сталкивался с собаками — и неизменно побеждал. Он не любил их. Кошек он мог уважать за независимость, но собаки… Подчиняющиеся, покорные, слюнявые кучи мяса. Ему были противны эти существа.
Он бы оставил пса в покое, если бы тот не был так настойчив. Но терьер продолжал идти по следу, и в конце концов Малыш позволил ему догнать себя. Пес замер, почуяв его запах, издал сдавленный, дрожащий звук. Но в нем бушевала природа — он зарычал, оскалился и бросился вперед.
Малыш двигался быстрее, он отсек ему одну из передних лап и зажал голову в челюстях. Лапа собаки отлетела в сторону. Череп треснул в его челюстях с влажным, захватывающим звуком.
А затем начался пир.
Это был самец, так что Малыш лишил его мужественности и разгрыз яички до мякоти. Они были довольно сочными и мягкими, но с кисловатым привкусом. Ничего страшного. Мозг был ничем не примечателен. Малыш тщательно исследовал его, прежде чем съесть. Мясо жестким, жилистым, разве что в брюхе нашлось несколько приличных кусочков. Больше всего Малышу понравилась его кровь. Он перевернул тушу и выжал все до последней капли в глотку.
Именно в этот момент он понял, что за ним наблюдают.
Двое. Мужчина и женщина. Изможденные, грубые, такие, какие бывают те, кто выжил в мире разрухи.
— Что это, черт возьми? — выдохнул мужчина, ослепив Малыша лучом фонарика.
— Это… это Босс! — закричала женщина. — Эта тварь убила Босса!
Малыш понял, что попал в переделку. Проблема была в том, что он был сыт, ленив и страдал от газов. В обычной ситуации он мог бы выпотрошить их за секунды, но теперь… теперь он был слишком вял.
Щелчок. Выстрел.
Первая пуля пролетела мимо. Вторая вошла в еще теплую тушу терьера.
Они начали палить. Судорожно, истерично, вслепую.
Малыш бросился в сторону, перекатился по грязному асфальту, метнулся за бордюр. Пуля впилась в ногу. Другая прожгла спину.
Он взревел от боли.
Он бросился прочь, нашел канализационную решетку и вдавил свое упругое, как пудинг, тело в узкую щель.
Падение. Темнота.
Он рухнул в подземный туннель. Вода подхватила его, понесла, кружила, затягивала. Несколько кварталов спустя он выбрался, шлепаясь в мутную жижу. Крысы в панике разбежались.
Пули.
Он ненавидел пули.
Отверстия, которые они пробивали в его шкуре, были болезненными. Кровь текла, а нервные окончания словно выкручивали с корнем. Отдыхая, слушая журчание воды и подземные капли, он сосредоточился на восстановлении себя. Это не выходило за рамки удивительных возможностей его метаболизма. Слаженными усилиями он замедлил поток крови, сжимая сосуды и капилляры. Он выталкивал пули, направляя сахар и белки к местам ранений, заставляя свою биологию работать в усиленном режиме. Через час он был восстановлен.
Но он был истощен.
Лежа в луже канализационной слизи и собственных выделений, он проспал двенадцать часов.
Когда он пробудился, голод сливался в единое целое с яростью, превращая его в существо, вселяющее первобытный ужас. В любом состоянии он был страшен, но эта невыносимая жажда мщения разжигала в нем пылающую черную ненависть. Его тело было осквернено, его эго унижено. Он жаждал искупления. Крови. Мяса. По божественному праву он должен был потребовать жертву.
Когда тьма окутала улицы, он рванулся наружу. Обостренные чувства, почти сверхъестественное зрение и тонкое обоняние вели его вперед. Среди руин аптеки он учуял двух выживших — жалкие существа, коротавшие вечер за бутылкой. Он атаковал их безжалостно, превратив их жизни в безмолвный хрип. Мясо, пропитанное алкоголем, было неприятным, но даже это не могло заглушить его голод. Он ел без удовольствия, скорее по необходимости, но даже этот жалкий пир приглушил его бушующую ярость, хотя и не утолил жажду крови.
Насыщенный, но не удовлетворенный, он вновь отправился бродить по улицам. Судьба вскоре привела его к разорванным останкам собаки. Они были разбросаны во все стороны крысами, другими собаками и разными безымянными падальщиками, которые, как и сам Малыш, родились из кипящей радиоактивной ямы. Он чувствовал их запах. Некоторые из них были чудовищными тварями, которых, как он знал, нужно избегать любой ценой, по крайней мере пока он не вырастет.