Тим Брейди – Невинные убийцы. Как три обычные девушки стали кошмаром для нацистов и героями Второй мировой (страница 17)
Соседи наверняка знали, что у них происходит. Дома на Ван Дорстраат примыкали друг к другу боковыми стенами, и семья по соседству с Шафтами навсегда запомнила торопливые шаги, когда девочки бежали наверх, стоило прозвучать дверному звонку. Они никогда не видели Филин и Соню, но знали, что они там, по звукам и шелестам, доносившимся из дома Шафтов. Они видели, как Йо выходит из дома и возвращается с дополнительными продовольственными карточками, сигаретами и книгами.
Как и в Амстердаме, Соне Френк не сиделось взаперти. Она была готова рискнуть и выйти на прогулку с удостоверением, которое раздобыла для нее Йо; ей хотелось съездить на пару дней в Амстердам, повидаться со старыми друзьями и снова почувствовать себя свободной. Йо Шафт с родителями напоминали ей, что будет, если ее поймают, но Соня, конечно, и сама это знала, хоть ей и тяжело было всякий раз убегать и прятаться наверху, в их общей с Филин «камере».
Тяга к свободе проснулась в ней в неподходящее время. Хотя беспорядки в голландских университетах утихли, а сами университеты практически закрылись, в стране той весной вспыхнули новые волнения. Их причиной стало распоряжение генерала вермахта Фридриха Кристиансена, по которому всем бывшим солдатам голландской армии следовало немедленно явиться на сборные пункты. Тех же ветеранов, которых с помпой освободили из лагерей военнопленных спустя несколько месяцев после начала немецкой оккупации, теперь снова гнали в Германию – работать на военных заводах и фабриках.
Через несколько часов после оглашения приказа его опубликовали в газетах. Как только газеты вышли, по всей стране, от Твента до Эйндховена и Роттердама, начались забастовки. Через день после объявления бастовали уже сотни тысяч голландских рабочих. Водители молоковозов перестали осуществлять доставки в сельскохозяйственных регионах страны, а там, где они продолжали, разъяренные граждане останавливали их и заставляли сливать молоко на землю [121].
Как и во время первой масштабной забастовки в феврале 1941-го, Зейсс-Инкварт опять находился за пределами страны, а это означало, что подавлять ее будет Ханс Раутер. Волнения за два дня распространились от Фрисланда на севере до густонаселенных регионов на западе. Немцы боялись повторения февральской забастовки и опасались, что она может распространиться также на Бельгию.
RVV как общенациональная организация еще только формировался и в любом случае не был предназначен для скоординированных политических действий. Он предоставлял местным лидерам, вроде Франса ван дер Виля, автономию и независимость, в том числе для актов саботажа и насильственных мер. Тем не менее RVV высказался в поддержку всеобщей забастовки, и в Харлеме и ближайших городах рабочие прислушались к его призыву. На бумажной фабрике Ван Гельдер в Вельсене и на заводе Хуговенс рабочие вышли на улицы.
На заводе Хуговенс забастовку возглавили двое: Ян Бонекамп и Ян Брассер. Оба уже некоторое время участвовали в местных отрядах Сопротивления, а вскоре вступили в альянс с харлемским RVV, объединив ресурсы и людскую силу.
Бонекамп был красивым, уверенным в себе юношей. Он возглавлял комитет по сбору денег для участников забастовки и занимался распространением подпольной прессы [122]. Его хорошо знали на заводе Хуговенс, он был из многочисленной местной семьи, пользовался популярностью, и несколько родственников работали на заводе вместе с ним.
Вскоре после начала забастовки полиция безопасности начала облаву на рабочих, которых затем сгоняли в полицейский участок на Тиберусплейн. Они выстраивали мужчин перед представителями немецких властей, сидевшими за столом в большом зале, и те задавали им вопросы: чем они занимались на заводе и на каких других производствах работали. Ясно было, что их собираются вскоре отправить на работы в Германию. Бонекампа спросили, есть ли у него водительские права – редкость для голландского рабочего. Права у него были, и он отлично умел водить, по словам Брассера, но Бонекамп соврал властям и вскоре был освобожден. Несколько недель спустя, когда полицейские узнали об обмане, они пришли за Бонекампом и стали расспрашивать его жену, где находится Ян, но Бонекамп уже ушел в подполье, где оставался до конца жизни.
На День труда, первого мая, забастовка достигла своего пика. В Харлеме девочки Оверстеген и их друзья из местного RVV решили отметить праздник актом неповиновения. Они раздобыли громадный красный флаг Коммунистической партии с золотыми серпом и молотом и стали обсуждать, где повесить его, чтобы сильней раздразнить NSB. Сначала думали про Харлемский кафедральный собор, стоявший в самом центре города, но Ян Хюйсденс возразил, сказав, что немцы разместили в соборе наблюдательный пункт.
Было решено повесить флаг перед самым носом чернорубашечников, на штаб-квартире NSB в Харлеме. Помимо флага сестры распространили по подпольным каналам призыв ко всем женщинам Харлема одеть в этот день своих детей в красное – цвет Советского Союза, – и выставить красные цветы в ящики под окнами. Девочки попросили нескольких школьников постоять на карауле, а сами с Кором и Яном Хюйсденсом накануне Дня труда пробрались в здание NSB с флагом.
На следующее утро, в пять часов, прежде чем чернорубашечники явились к себе в штаб-квартиру, члены харлемского RVV развернули гигантский флаг, а потом укрылись в подъездах домов на площади, дожидаясь реакции жителей Харлема и членов NSB. Она была незабываемой. Люди запрокидывали головы и улыбались красному флагу, развевавшемуся у них над головами. Слезали с велосипедов и указывали на него пальцем. Сопротивление в Харлеме было реальным! Были люди, боровшиеся с оккупантами!
К семи часам, когда нацисты прибыли в здание, весь город гудел. Разъяренные чернорубашечники прикатили на нескольких грузовиках и за минуту сняли флаг, разорвали и протоптались по нему. Однако воодушевление народа им было не растоптать. О флаге говорили по всему городу, и девочкам быстро стало ясно, что репрессий не избежать.
Чтобы не попасть в неприятности и не навлечь подозрений, они, по совету других членов Сопротивления, временно уехали из Харлема [123]. Их мать Тринтье увезла Робби в город в восточной части Нидерландов проведать родственников и затаиться самой, поэтому Фредди и Трюс направились к ним. Все вместе они сняли комнату в Эншеде.
Эншеде был железнодорожным и водным узлом, связывающим Голландию с Германией, и потому подвергся бомбардировкам союзников. Когда Трюс и Фредди приехали туда, на улицах зияли воронки от бомб, а квартира, в которой жили они с матерью и Робби, нуждалась в уборке и ремонте, включая входную дверь. Одна из сестер Тринтье жила в городке с мужем и двумя детьми. Девочки рады были повидаться с двоюродными братьями и сестрами и получить передышку от своей опасной деятельности в Харлеме.
После нескольких недель, заполненных домашними делами, сестры решили поискать работу и записались «белыми шапочками» на курсы медсестер при городском госпитале, где ухаживали за хронически больными пациентами. Хотя у Трюс и Фредди не было удостоверений личности или каких-либо бумаг, позволявших им проживать в Эншеде, старшая сестра госпиталя взяла их на работу и позволила остаться. Она познакомила их с больничным поваром, который давал им продукты, что было жизненно важно в отсутствие документов, так как девочки не получали продовольственных карточек.
В действительности они давно нуждались в подобном перерыве, поскольку были еще тинейджерами (Трюс исполнилось девятнадцать, Фредди семнадцать лет), когда уехали из Харлема. Очень скоро они получили сообщение от Франса ван дер Виля, где он советовал им задержаться в Эншеде и продолжать там работу в Сопротивлении. Также он говорил, что со временем пришлет за ними и они вернутся в Харлем. Через свою тетку Гриет, которая сама была членом местного подполья, они познакомились с тамошними членами RVV, включая истопника из госпиталя. С этой новой командой они изготавливали самодельные бомбы из промышленного растворителя и свинцовых труб [124]. Сестры стремились продолжать сопротивление: они даже нашли время составить карту аэропорта Твента и противовоздушных батарей, расставленных по городу [125].
Тем временем майская забастовка в разных городах страны, особенно на севере, продолжалась. Прошла еще неделя, прежде чем немцы положили ей конец в своей манере: кровавыми жестокими репрессиями. Раутер издал постановление, что по любым несанкционированным собраниям военные будут открывать огонь. Любого, кто будет пойман за изготовлением или распространением листовок, подстрекающих рабочих продолжать забастовку, ждет немедленный арест и отправка в лагеря.
Был установлен комендантский час и строжайший запрет на использование радиоприемников, включая маленькие кристальные, которые широко распространились среди голландцев, – их легко можно было спрятать в спичечный коробок, и они ловили «Радио Оранье» и Би-би-си из Лондона, если прикрепить к ним длинную антенну [126].
Голландцы много месяцев жили в условиях нехватки товаров повседневного спроса, но после мая 1943‐го ситуация значительно ухудшилось. Когда границы Нидерландов были закрыты для торговли после начала оккупации, шансы получить чашку хорошего кофе или приличную сигарету свелись практически к нулю. Поклонники кофе довольствовались суррогатами: вместо молотых кофейных зерен использовался цикорий, который смешивали с горячей водой, получая слабое подобие кофейного напитка. Рис, растительное масло, резина, мыло – все стало дефицитом; поскольку Германия сама испытывала нехватку товаров и продовольствия из-за войны, все, что удавалось заполучить в Нидерландах, немедленно отправлялось за границу, в