Тилли Коул – Тщательно отшлепанная (страница 47)

Гарри наклонился вперед, уперся локтями в колени, а рукой задумчиво помешивал виски в бокале.

— Ты должна понять, что таким, каким я был — высокомерным, грубым и холодным, — я стал после того, как потерял мать. Я говорю это не для того, чтобы вызвать сочувствие. А потому, что это правда. — Он сделал небольшой глоток виски. — Мы с отцом за последнюю неделю, прошедшую после его сердечного приступа, много беседовали.

— Правда?

Он кивнул.

— У нас было много того, что нужно сказать друг другу. Мне нужно было многое сказать. Он должен был знать, что сделал со мной, что изменило меня. Что заставило меня… вести себя так после смерти мамы. — Я тоже сделала глоток виски, позволив теплу скользнуть по горлу.

— Когда я учился в университете, то был немного диким, — признался он. — Большую часть времени проводил пьяным и спал. Днем я был Хайдом, студентом, а ночью — гулякой. И именно таким я привык быть.

Не могла представить себе Гарри таким. Но я никогда не теряла родителей, поэтому не могла знать, как бы это повлияло на меня.

— Однажды летом я был в Нью-Йорке со своим отцом. — Он улыбнулся, но эта улыбка была тусклой. — Мой друг пригласил меня в Хэмптон. Я, конечно, поехал. Когда мы приехали, он рассказал мне о вечеринке, которая должна была состояться в тот вечер. Секс-вечеринка, только все были в масках. Это должно было происходить абсолютно анонимно. Люди в Хэмптоне нуждались в анонимности. Они должны были поддерживать свою репутацию, защищать свои позиции силы и власти.

Гарри смотрел в огонь, возвращаясь в то время.

— Я не мог поверить своим глазам, — сказал он. — Это была свобода. В этой маске я чувствовал себя… — он нахмурился. — Всю свою жизнь я провел под микроскопом. Люди следили за каждым моим шагом. Не делай этого, Гарри. Это повредит нашему бизнесу, Гарри. Виконт так себя не ведет, Гарри. Меня тошнило от этого. Надоело жить с призраком отца, надоело жить без матери. Надоело жить для других, а не для себя.

— Гарри… — прошептала я, почувствовав тяжесть, давившую мне на грудь от печали в его голосе.

— Я рассказал о вечеринке своему другу. Он жил на Манхэттене. — Гарри покрутил лед в виски. — Он сказал мне, что я должен организовать нечто подобное в Верхнем Ист-Сайде. Взять с людей плату за участие, заставить их подписать соглашение о конфиденциальности, и настоять на том, чтобы все были в масках и плащах для анонимности. Гарри пожал плечами. — Так я и сделал. И это стало не просто популярно, а имело оглушительный успех. И я сделал это без какого-либо участия моего отца.

Как бы безумно это ни звучало, я почувствовала вспышку гордости за Гарри.

— Поначалу я снимал дома, каждую неделю перевозил клуб в новое место. К тому времени я назвал его «НОКС». В конце концов, мы заработали достаточно, чтобы я смог инвестировать в постоянное место.

— Таунхаус на Манхэттене?

Гарри кивнул.

— Да. — Он рассмеялся. — У меня был список ожидания длиной с Бруклинский мост. Но к тому времени мои дикие времена подошли к концу, и я увидел в «НОКС» реальный, жизнеспособный бизнес. Но также и выход для таких людей, как я. Людей, которые в своей повседневной жизни чувствовали себя как в тюрьме. — Гарри выпил свой виски, затем налил еще, долил и мне.

— Спасибо.

Гарри откинулся на спинку дивана.

— К тому времени, когда я создал его, моя дикая натура уже давно угасла, но я приобрел репутацию.

— Maître, — сказала я.

— Maître. — Гарри покачал головой. — С той первой ночи в Хэмптоне я использовал этот чертов французский акцент. Конечно, я мог свободно говорить по-французски. Я только на нем и говорил с мамой. И не знаю… — он запнулся, не найдя слов.

— Ты чувствовал себя более защищенным.

Гарри встретил мой взгляд.

— Именно, — сказал он с самодовольной улыбкой. — Это было глупо, но маска, плащ и этот проклятый акцент сделали меня кем-то другим. На какое-то время я перестал быть Генри Синклером III, наследником герцогства. Я стал Maître Огюстом, и это было чертовски приятно. Я держался особняком. Никто меня не знал, и мой бизнес процветал.

Гарри взял меня за руку, как будто ему нужны были силы, моя поддержка.

— Я больше не потакал своим прежним диким наклонностям, Фейт. Но — и можно утверждать, что это еще хуже, — вместо этого я стал жестким и холодным человеком. Ты была права, когда говорила, что я напыщенный и высокомерный. Так оно и было. И мне нравилось быть таким. В моем кругу общения это было обычным делом и даже приветствовалось. — Он крепче сжал мою руку. — А потом я встретил тебя. — Его губ коснулась ласковая улыбка. — И ты врезалась в меня, как шаровая молния. — Гарри поцеловал мою руку, мои пальцы. — Я никогда, за всю свою жизнь, не встречал никого, похожего на тебя.

— Я тоже, — сказала я, почувствовав себя так, словно к каждому моему плечу прикреплен воздушный шар, поднимающий меня высоко над землей.

— В тот первый день, в комнате для собраний стажеров… — я поморщилась, слишком хорошо помня тот день. Гарри вздохнул. — Я только начал получать помощь.

— Помощь?

Гарри провел пальцами по сердцу.

— После того, как все эти пьянки и тусовки прекратились. — Он уставился на пламя в камине, потерявшись в прошлом. — После того, как я успокоился и попытался сосредоточиться на своей жизни, на своем будущем, большую часть времени я чувствовал онемение. Когда я не был оцепеневшим, то злился или грустил.

— Почему?

— Из-за мамы, — сказал он, и это единственное слово было наполнено такой любовью, что у меня сжалось сердце. — Я не осознавал этого, но все еще был в шоке. Даже будучи мужчиной, достигшим двадцати пяти лет, шок, травма от потери мамы в столь юном возрасте не затягивались во мне, как смертельная рана, которая никак не заживала. Он сделал паузу и собрался с духом. — Ее смерть… то, что мы не попрощались… сломала часть меня, отняла кусочек моего сердца, который, честно говоря, я не думаю, что когда-нибудь смогу вернуть.

— Гарри, — сказала я, мой голос дрожал от грусти.

— Я всегда был интровертом. И смотрел на таких людей, как ты, полных жизни и радости, свободно общающихся с другими, и удивлялся, как у тебя так легко это получается. Как ты можешь осветить комнату одним своим присутствием.

— Ты так думаешь обо мне?

Гарри встретил мой взгляд.

— Да.

— За день до нашей первой встречи у меня был довольно интенсивный сеанс с психотерапевтом. — Гарри вздохнул. — На меня очень сильно подействовали разговоры о маме, папе и тех годах после ее смерти. У меня болела голова, и я чувствовал себя чертовски злым на весь мир. Злился на то, что не знал, кто я, как мужчина, как личность, и огорчался, что потратил столько лет впустую, заполняя отсутствие в своем сердце бездумными и поверхностными отношениями.

Губы Гарри приподнялись в ухмылке.

— А потом я встретил тебя, такую полную жизни и излучающую счастье. Другие стажеры тянулись к тебе, как к магниту, и не могли устоять перед твоим притяжением. — Он нахмурился. — Я никогда не видел никого такого… такого… живого, как ты. Ты была такой живой и… красивой. Такой необыкновенно красивой.

Исключительно.

— Гарри…

— Ты мне нравилась. Несмотря на то, что мои сверстники и отец сказали бы, что ты не подходишь для человека моего положения, ты мне нравилась. И это мучило меня больше всего на свете. Я видел тебя в офисе, энергичную и уверенную в себе, мужчины и женщины падали к твоим ногам… Я не знал, что с тобой делать. С тем, что я к тебе чувствовал. Я отказывался верить, что это влечение, и убеждал себя, что это отвращение. — Он засмеялся, и я тоже не могла не улыбнуться. — Тогда ты первый раз сказала «да, сэр». Что бы я тебе ни говорил, ты всегда улыбалась и отвечала «да, сэр», и это меня сломило.

— Я знала, что это тебя задевает, — призналась я.

— Так оно и было, — сказал Гарри. — На самом деле, это почти свело меня с ума. — Он провел рукой по своим темным волнам. — Даже когда я вернулся в Англию на лето, а затем начал работать в издательстве на Манхэттене, я часто думал о тебе. О женщине, которая зацепила меня, как никто другой. — Он рассмеялся. — Генри Синклер Третий — не кто иной, как высокомерный член. Чрезмерно высокомерный член, которому не нужно ничего, кроме хорошей порки и основательного траха.

Гарри громко рассмеялся, и я растаяла от этого счастливого звука.

— Эти слова мучили меня, Фейт. Они терзали меня годами. — Он снова стал серьезным. — Я пытался убедить себя, что мне все равно, что я тебе не нравлюсь, что ты для меня никто, даже не знаешь меня. Но даже если я убеждал свой разум в том, что это правда, тупая боль в сердце выдавала во мне лжеца.

— Когда через несколько лет отец сказал мне, что хочет, чтобы я возглавил его нью-йоркский офис, я сразу же согласился.

— Чтобы избавиться от давления здешней жизни?

Гарри поднял на меня глаза.

— Да. Там у меня был «НОКС», к которому я мог быть ближе и на время сбежать от удушающей светской жизни здесь, в Англии… и, как я теперь понимаю, потому что знал, что ты тоже будешь там.

Я отпрянула назад в шоке.

— Что?

— Назови это мазохизмом, самонаказанием, но я хотел возглавить нью-йоркский офис, и, несмотря на то, что боролся с этим, я хотел увидеть тебя снова.

— Ты ненавидел меня, — прошептала я.

— Я пытался убедить себя, что это так. — Он пожал плечами. — Оказалось, что дело совсем в другом. — У меня не было слов. — Но я хотел держать тебя на расстоянии. И знал, что ты считаешь меня холодным и высокомерным, что тебя отталкивает мой неприятный характер. Поэтому я играл эту роль. Если бы ты меня ненавидела, я бы никогда не позволил себе поверить, что между нами может быть что-то большее. Это была моя единственная линия защиты.