Тихон Стрелков – Призрачная нога (страница 27)
– Я не терпел. Очнулся на лавочке ночью, а ногами пошевелить не могу. Стал кричать. Прибежали мальчики. Один из них снял мне сапоги. Дальше не помню.
Лекари переглянулись.
– Нет, ты что-то путаешь, ― сказал крепкий. ― С такими ногами, как у тебя, ты дней двадцать должен был, как овощ на месте сидеть.
– Такого не было. Еще вчера я бегал.
– Бред! ― воскликнул худой хриплый голосом. ― Этого не может быть.
Смысла переубеждать лекаря Смолл не видел. Плевать! Его волновало и пугало другое.
– Почему я чувствую ее? ― спросил он, мягко обхватив культю. ― Почему я чувствую продолжение ноги? Пальцы зудят и ломят, а стопа болит… Но там нет ничего. Там нет ничего, но нога… она будто все еще здесь.
– Это нормально, парень, ― сказал крепкий. ― После ампутации конечности такое случается порой. Фантомной болезнью зовется.
– И это пройдет?
– А ты того хочешь? ― спросил худой.
Смолл промолчал. То ли на него так подействовало успокоительное, то ли шок сыграл свою роль, но Смоллу почему-то казалось, что если он ответит «да», нога уже точно никогда не вырастет. А потерять эту безумную и наивную мысль он не посмел бы.
– Рано или поздно все проходит, ― заверил крепкий.
– Но ты вряд ли доживешь до этого дня, ― подхватил худой. ― А ведь я предлагал Джозу остановить твои мучения. Кусочек черной смерти в рот, и ты безболезненно отправляешься на тот свет. Но, как видишь, Джоз был против.
– Мы не боги, Коган, чтобы решать, кому жить, а кому умирать.
– Ты прав, мы не боги. Но люди отчаянно доверяют свои жизни нам. И как думаешь почему? Они знают, что мы те, кто может подарить им счастливую жизнь или удачную смерть. ― Коган ополоснул руки в мыльном растворе и присел на стул возле Смолла. ― Давай-ка глянем как там твоя нога. Ах да, прости! То, что от нее осталось.
– Парень, не обращай внимания, у Когана злой язык…
– …но руки золотые.
– Ты серьезно считаешь, что мне стоило умереть? ― спросил вдруг Смолл, и Коган вздрогнул. Голос прозвучал слишком громко и слишком уверенно.
– Считаю, ― тут же отозвался Коган. ― Ты на всю жизнь остался калекой. Куда ты подашься? Ночные вылазки для тебя закрыты, родни тут у тебя, как я понял, нет, может быть получится телом заработать, но разве это нормальная жизнь? У тебя нет ничего.
– У меня есть вторая нога!
– И что она тебе даст, эта твоя вторая нога? Ты и ходить толком не сможешь!
– Коган, хватит! ― крикнул Джоз.
– Что хватит-то? Все по делу говорю! Жизнь парня сломана! Он не сможет даже ходить…
– Да задрал ты со своим «Он не сможет ходить»! ― заорал Смолл, рывком вытащил из-под головы подушку и бросил в ошарашенного Когана. ― Я и сам знаю, что не смогу, корни тебя подери. Но тогда я буду прыгать!
– На одной ноге, да?
– Да. И буду прыгать быстрее, чем бегают.
– Кто? Такие же немощные, как ты?
– Нет, такие немощные как ты.
– Хочешь поспорить?
– Хочу. Дай мне только время восстановиться…
– Восстановиться? ― Коган грустно улыбнулся. ― Ты так и не понял? Ты уже никогда не восстановишься.
– Клянусь! ― воскликнул Смолл. ― Больше всего на свете мне сейчас хочется зарядить тебе левой ногой по лицу!
– Первая шутка в статусе калеки? ― Коган расхохотался. Джоз подхватил его смех. ― Торопить не стану. Будешь готов посоревноваться, дай знать. ― Коган начал разматывать бинты. ― А сейчас мы глянем, как там поживает твоя культя.
Коган промыл культю Смолла и наложил чистые бинты. С правой ногой он возиться не стал, сказал, что язвы заживут в течение десяти дней. Джоз принес тазик с водой и кусок мясо. Смолл умылся и через силу поел.
– Спасибо, ― сказал он, когда они остались наедине с Джозом.
Джоз поправил закатанные рукава свободной рубахи и грустно улыбнулся.
– Ты не обращай внимания на Когана, у него есть причины хмуриться. Когда ему было восемь, его отец, славный мужчины и надежный лазутчик, подхватил какую-то болячку. С роду таких не видывал. Его нога покрылась красноватыми пузырями, которые лопались, оставляя после себя гнойные дырки. А там где гной и открытые раны ― не далеко и гангрена. В общем, чтобы он не помер, ему пришлось отрезать правую ногу. С потерями каждый справляется по-своему, отец Когана налег алкашку. Напивался, кричал, проклинал весь свет. Напивался, кричал, проклинал весь свет. Коган, как мог, пытался вернуть отца в нормальное состояние. Подбадривал, кормил, помогал мыться. Он даже устроился на работу, чтобы содержать отца, ведь после смерти матери тот был единственным его родственником. Он верил, что отец оправится, снова станет жизнерадостным и смелым. Но… Однажды Коган вернулся домой и нашел отца мертвым. Он лежал в кровати, запрокинув голову, и у него был черный язык. Он принял яд ― черную смерть ― и оставил сыну жалкую короткую записку: «Мне незачем жить таким».
– Он не должен был так поступать, ― Смолл покачал головой. ― Он не должен был бросать сына.
– Я это знаю, ты это знаешь, когда-то и Коган это знал. Но те времена далеки, Коган так сильно восхищался отцом, что принял его решение. И даже больше, стал считать верным. Теперь его не переубедить.
Смолл опустил глаза на культю. Может отец Когана все-таки был прав? Может и ему стоит проглотить черную пилюлю и лишить себя страданий? Нет. Смолл мотнул головой, прогоняя дурные мысли.
– Джоз, ― обратился он, ― если я оступлюсь, расскажи мне это снова. А если не стану слушать ― через силу.
– Сомневаюсь, что в этом будет надобность, парень.
– Зови меня Смоллом. А то парень, парень…
– Смолл, ― произнес Джоз, словно пробуя имя на вкус, ― хорошее имя. Ты очень сильный человек, Смолл. Ты справишься.
Смолл не нашел, что ответить, и лишь коротко кивнул.
Джоз пообещал зайти ближе к вечеру и ушел.
С улицы доносились голоса людей. Тихие и громкие. Низкие и высокие. В окне мелькали силуэты беспризорников, юрких и быстрых. Кто бы мог подумать еще вчера, что он будет завидовать этим несчастным ребятам? И не только им, а вообще всем людям на своих двоих. Смолл стиснул зубы, ― он не станет таким, как отец Когана! ― напряг все тело и сел. Культя горела так, словно ее прижгли не вчера ночью, а только что и посыпали, издевательства ради, солью. Смолл руками ухватился за бедро, ясно ощущая невидимое глазу продолжение ноги.
– Призрачная нога, ― прошептал он и тихо заплакал.
ГЛАВА 12. Безликий король
Ранний час и густые серые тучи не помешали жителям Оустрейса собраться на заставленной скамьями площади. Сотни суровых мужчин, полуобнаженных женщин и одетых в тряпье детей терпеливо ждали поединка. Некогда на этом месте проходили бои. Муж вступал в диалог на мечах с обидчиком жены или же просто два пьянчуги-бунтаря выясняли кто сильнее. Но те времена прошли. Старые традиции редко приживались в Оустрейсе, и эта не исключение. Сегодня народ ждал забег.
Толпа расступилась, и на пыльную дорожку вышел худой рыжебородый мужчина с впалыми щеками. Он хмурым взглядом оббежал присутствующих и фыркнул. Следом за ним, опираясь на костыли, двигался одноногий противник. Жители Оустрейса взорвались криками и аплодисментами.
– Ты сможешь! ― завизжал кто-то.
– Уделай его! ― подхватили забравшиеся на лавку беспризорники.
– Почему-то мне кажется, что им нет разницы, победишь ты или нет… в их глазах ты уже победитель, ― пробормотал Коган, подворачивая рукава холщовой рубахи.
– Ты соревнуешься со мной, ― напомнил ему Смолл, ― мне есть разница. ― Он отбросил костыли в сторону, почесал козлиную бородку и крепко завязал тонкой красной веревкой отросшие за восемьдесят дней угольно-черные волосы. Его левая ладонь неприятно покалывала, но это не шло ни в какое сравнение с ноющей болью в культе.
– Выглядишь бодро, ― сказал Коган. Смолл через плечо посмотрел на него. ― Нет, правда! Молодой, крепкий, сильный… Ты главное меня не жалей. Беги во всю силу! ― Он расхохотался.
– Ты тоже! ― улыбнулся Смолл. Он знал, что этот ответ взбесит лекаря, и с удовольствием наблюдал за его реакцией. Но Коган, надо отдать ему должное, умело замаскировал свое недовольство.
Джоз закончил чертить линии старта и финиша и подбежал к ним.
– Готовы к забегу? ― спросил он, пыхтя.
– К запрыгу, ― поправил Смолл. Он заметил в толпе Ганса Патрона и кивнул ему. Рубцы на культе затянулись, но странное чувство, что нога все еще при нем никуда не делось.
– От старта до финиша сто шагов, ― сообщил Джоз. Его карие глаза блестели, а большое добродушное лицо выражало беспокойство. Последние десять дней он только и делал, что пытался отговорить Смолла от дебильной, по его словам, затеи. Но Смолл был непреклонен. ― Ты главное не перенапрягайся, Смолл.
– У него и так шансов нет, а ты еще просишь его мне поддаться?
– Не поддаться, ― возразил Джоз, ― а поберечь силы. Он всего ничего стоит на ногах.
– Ноге, ― с ухмылкой поправил Коган.
– Джоз, все обойдется, ты же знаешь, ― пообещал Смолл. ― Я уделаю старичка одной правой, и мы пойдем выпьем по стаканчику.