Тианна Ридак – Музей Тишины (страница 3)

Она привычным движением, от волнения, потёрла внутреннюю сторону запястья большим пальцем, и тихо произнесла:

- Обувь нужно снять и телефон отключить, – но это было лишним. Мужчина как раз в это время уже склонил голову и внимательно читал её инструкцию. Потом кивнул, снял кеды, поставил их аккуратно у порога, носками наружу, и не раздумывая пошёл направо, вдоль окон. В носках шаги получались совсем бесшумными, только половицы едва заметно прогибались под ступнями. Ева наблюдала за ним со стороны, облокотившись на один из массивных стеллажей, что стояли почти у самого входа. Она обратила внимание на его руки: длинные пальцы двигались медленно, каждое прикосновение имело смысл.

Алексей задержался на мгновение у первого окна, провёл пальцами по подоконнику, ощущая, как дерево нагрелось от солнца. У второго коснулся стекла и почувствовал лёгкий сквозняк из щели в раме. У третьего, центрального, задержался надолго. Здесь стояли простой деревянный стул и торшер на деревянной ноге. За ними, справа, буквой Г темнели два небольших стеллажа с пустыми полками, они обрамляли край ковра, но не нависая, а лишь обозначая границу. Солнечный свет проходил сквозь полки и ложился на пол длинными полосами. Алексей положил ладонь на спинку стула, провёл пальцами по сиденью, нащупал мелкую царапину, потом коснулся торшера, медленно ведя руку по гладкой ножке к абажуру. Затем ступил в одну из солнечных полос, и свет упал на носок, согрел пальцы. Постояв так с минуту, он двинулся дальше. У последнего окна развернулся, теперь справа от него тянулась стена с пустыми рамами. Вдоль неё стояли два кресла с протёртыми подлокотниками и низкий столик из тёмного дерева. Алексей заглянул в стоящую на нём одинокую чашку, провёл пальцами по подлокотнику кресла, нащупал кривые стежки. Рядом, у кресла, стоял торшер с зелёным абажуром, он коснулся и его, ощутив фактуру ткани. Потом начал разглядывать висящие рамы. Перед деревянной, с облупившейся позолотой, наклонил голову вправо, влево, разглядывая, как тени внутри пустого прямоугольника меняют форму. Пальцы прошлись по резной кромке, задержались на сколах. У следующей, параллельной окнам стены, стоял торшер с оранжевым абажуром и кистями. Алексей подошёл к нему почти вплотную, взял несколько кисточек в пальцы, перебрал их одну за другой и отпустил, наблюдая, как они качаются. Заглянул тут же в проём, там был один из двух малых залов, и посреди пустоты, стоял одинокий стул, спинкой к выходу. На него ещё никто не садился, кроме Евы. В первые дни она приходила именно туда, упиралась взглядом в облупившуюся штукатурку и пыталась понять, зачем ей всё это. Ответа не было, но тишина внутри становилась просторнее. Алексей продолжал стоять на пороге, Еве показалось, что он сейчас войдёт, сядет на тот стул и тоже уставится в стену. Но он развернулся, прошёл дальше по периметру, мимо второго маленького зала, и наконец подошёл к ней, поразив её цветом глаз. Ева видела, что они светло-голубые, но такого оттенка, какой бывает у воды в стеклянной банке, когда смотришь сквозь неё на солнце: прозрачные до самого дна. Он смотрел на Еву так, как будто уже знал о ней что-то важное и теперь просто ждал, когда она сама это произнесёт. А она снова, от волнения, стала тереть запястье.

Алексей открыл блокнот, ненадолго задумался и написал несколько слов быстрым, летящим почерком, и протянул ей.

«У вас здесь очень тихо. Спасибо».

Ева прочитала и хотела ответить что-то обычное – «пожалуйста» или «рада, что вам нравится», – и вдруг передумала, не до конца ещё понимая – слышит ли мужчина вообще. Она достала свой блокнот и написала:

«Тишина не моя. Она просто здесь живёт».

Алексей прочитал и слегка улыбнулся. На левой щеке проступила совсем небольшая ямочка, но она сразу меняла лицо, делала его мягче, моложе, стирая из черт привычную суровость. Ева непроизвольно улыбнулась в ответ, хотя сама улыбалась редко. Чаще всего лицо у неё было сосредоточенное, даже когда она просто смотрела в окно или пила кофе маленькими глотками. Казалось, она всё время к чему-то прислушивается. Русые волосы, собранные в пучок, вечно выбивались по бокам, но она изредка их поправляла. Высокий лоб, тонкие губы, серый цвет глаз, нос с лёгкой горбинкой – ничего примечательного. У Евы было лицо, которое не запоминалось сразу, но к которому хотелось присматриваться, особенно когда она просто поворачивала голову или улыбалась.

Алексей отошёл от неё и направился в центр зала.

Ева проводила его взглядом и решила пойти в свою комнату, чтобы не мешать. Там как раз ждал новый заказ: запись лекции о средневековых манускриптах, нужно было вычистить шумы и выровнять голос. Она надела наушники, включила ноутбук и погрузилась в работу. Шипение, щелчки, чей-то монотонный голос – привычные звуки, которые она могла разбирать часами.

Когда через полчаса она вернулась в зал, Алексей сидел на стуле перед центральным окном. Солнечный луч лёг ему на плечо и медленно полз вверх. За спиной у него, перпендикулярно окнам, темнели два небольших стеллажа, и свет проходил сквозь пустые полки, рисуя на полу длинные полосы. Ева опустилась в одно из кресел у стены с рамами, положила руки на подлокотники и замерла. Отсюда она могла видеть его профиль: спокойное лицо, расслабленные плечи. Она следила за движением света без всякой мысли, просто потому что больше ничего не происходило, но вокруг была приятная тишина.

Ева подумала о тишине, что звенела в ушах по ночам, не поддавалась, мучила – её собственная, въевшаяся в привычку, с ней она просыпалась и засыпала. И о другой, что рождалась здесь и сейчас, собиралась вокруг совершенно незнакомого ей мужчины, вбирала его в себя, делалась объёмной, общей, лёгкой…

Мысли уносили Еву в прошлое, в монтажную, где она провела двенадцать лет. Она вспомнила свой первый день на телевидение, ещё стажёром, с блокнотом в руках и дрожащими коленками. Как наставник, пожилой звукорежиссёр с вечно приспущенными наушниками на шее, протянул ей чашку растворимого кофе и сказал: «Слушай тишину, девочка. Слова все врут, а тишина – никогда». Она тогда не поняла, просто кивнула и обожгла язык кофе. Поняла потом, годы спустя, когда сидела над записью голосов исчезающих деревень и вдруг осознала, что самое важное – тишина между словами, а не то, что говорят. И вот теперь, глядя на сидящего в тишине незнакомца, она вспомнила эту фразу, осознавая её ещё глубже.

Солнце поднималось, и один из лучей добрался до лица Алексея, упёрся прямо в закрытое веко, но он даже не поморщился, только чуть поднял и повернул голову, подставляя свету щёку. Открыл глаза он только когда солнце ушло из окна и зал наполнился ровным, безликим светом. Посидел ещё с минуту, привыкая к тому, что свет изменился, потом поднялся и медленно пошёл к выходу, на ходу успев написать что-то в своём блокноте. У двери задержался, разглядывая свои кеды и обул их, не расшнуровывая, как тапочки. Вырвал листок, положил на стенд, рядом с инструкцией, и вышел.

Ева не пошевелилась, пока дверь за Алексеем не закрылась. Она представляла, как он возится с кедами, каким-то шестым чувством угадывала каждое движение. Потом всё же пошла читать.

На листке было всего три слова:

«Я ещё приду».

Ева перечитала их – раз, другой, третий, затем сунула записку в карман брюк, сама не зная зачем, и только тогда заметила, что улыбается. Весь оставшийся день она ловила себя на том, что прикасается к бумаге сквозь ткань, как будто она была обещанием, которое нельзя нарушить.

Вечером она позвонила маме. Та, как обычно, говорила про сериал и про соседку, которая опять что-то не так сделала. Ева слушала, поддакивала, вставляла «угу» в нужных местах, а потом вдруг спросила:

- Мам, а как ты думаешь, можно узнать родного человека, не сказав ему ни слова?

Мать замолчала. В трубке было слышно, как на плите что-то жарится, звякнула крышка.

- Можно, – ответила она наконец. – Я твоего отца так узнала. Он полгода молчал, пока ко мне сватался. А почему ты спрашиваешь? Дочь, у тебя всё в порядке?

- Кажется уже да, в полном… порядке – во всех смыслах, – сказала Ева. Она не помнила отца, он умер, когда ей было шесть, но эта история вдруг легла на сегодняшний день, как недостающий фрагмент пазла.

Ночью она долго не могла уснуть: лежала в своей комнате, смотрела в потолок и слушала, как дышит здание. Тишина в музее сдвинулась на полтона и теперь звучала иначе. Ева не могла объяснить, что изменилось, но слышала это отчётливо, как звукорежиссёр слышит разницу между двумя дублями – всё то же самое, а внутри что-то сместилось. И это что-то было связано с человеком, который сегодня вошёл в её музей и остался. Она не знала его имени, вообще ничего о нём не знала – ни откуда он, ни что привело его именно сюда. Но что-то в ней уже предчувствовало то глубинное узнавание, которое случается между людьми.

Он ещё придёт. Так было написано в записке, и Ева верила этому короткому обещанию больше, чем иным длинным клятвам.