Тианна Ридак – Музей Тишины (страница 2)

Несмотря ни на что, первые посетители появились около полудня. Это были двое подростков, которые явно искали место, где можно сесть и уткнуться в телефоны. Ева встретила их у входа и тихо произнесла правила: звук в телефоне отключить, обувь снять, говорить шёпотом или лучше вообще молчать. Подростки переглянулись, хмыкнули, но выполнили все требования. Видимо, в глазах у Евы было что-то такое, что не располагало к спорам. Она сама не знала, что именно, однако замечала это уже не в первый раз: в её взгляде, даже самом спокойном, проступало что-то, что лишало собеседника охоты пререкаться.

Подростки просидели минут пятнадцать, повозили босыми ногами по ковру, пошептались и ушли, оставив запах мятной жвачки и лёгкое разочарование – кажется, они ожидали чего-то большего. Ева проводила их взглядом и не расстроилась: её музей не для всех, и в этом была его главная ценность, хотя объяснить её словами она пока не могла. Главное, что ей самой было в нём комфортно.

Следующей пришла пожилая женщина в сером плаще. Было видно, что она следит за собой: короткая стрижка, уложенная волосок к волоску, губы чуть тронуты помадой, ногти короткие, но ухоженные. Она сняла туфли у порога, поставила ровно и прошла в зал так тихо, что её можно было принять за призрак бывшей библиотекарши, которая до сих пор ходит между стеллажами и проверяет, всё ли на месте. И только тень на стене подтверждала, что она не плод воображения.

Женщина села в кресло, сложила руки на коленях и замерла на целый час. Потом сменила позу и только через полчаса поднялась. Лицо её стало другим, словно тишина смыла что-то лишнее, как вода смывает пыль с давно забытой вещи. Ева поймала её взгляд и кивнула, и женщина кивнула в ответ. В этом коротком движении было больше понимания, чем в самом долгом разговоре.

До вечера больше никто не зашёл. Ева сидела на одной из плоских подушек, лежавших на ковре, поджав ноги, и слушала, как здание остывает, как потрескивают половицы, как где-то наверху голубь возится под крышей. Звук абсолютно не раздражал – он вплёлся в тишину, стал её частью, как становится частью симфонии случайный кашель в зале, если дирижёр достаточно мудр, чтобы не останавливать оркестр.

Завтра она снова откроет дверь, снова скажет правила, снова будет ждать. В этой мысли было только спокойное знание, что она делает что-то правильное. А ещё – что хорошо бы записать правила на бумаге и повесить у входа. И Ева тут же пошла в свою комнату, чтобы напечатать текст, и заодно взять телефон, ведь вечерний разговор с мамой никто не отменял.

Включив мобильный, она увидела около десятка пропущенных звонков: бывшие коллеги, кто-то из монтажной, пара незнакомых номеров – и ни одного, на который хотелось бы перезвонить. Она отложила телефон, открыла ноутбук и напечатала, как сама это назвала, «Инструкцию по тишине»:

«Обувь снять.

Звук в телефоне выключить.

Говорить шёпотом или молчать».

И ниже, чуть помельче: «Тишина – это когда остаётся только то, что звучит по-настоящему».

Ева перечитала инструкцию несколько раз и вдруг поняла: последняя строчка – для неё самой. Она распечатала текст и задумалась, куда бы прикрепить лист, чтобы он был на виду. Вспомнила про старый библиотечный стенд на деревянных ножках, который ещё в первые дни нашла в подсобке, – такие раньше стояли в читальных залах. Лак хоть и облупился, а дерево потемнело, но стенд был ещё крепким, и выбросить его Ева не смогла. Она вообще не умела выбрасывать сломанное, если только вещь невозможно было никак починить.

Она пристроила стенд у входа, прямо напротив двери, чтобы каждый входящий сразу натыкался на него взглядом, и прикрепила инструкцию кнопкой. Листок висел чуть криво, но перевешивать не хотелось, потому что в этой кривизне было что-то живое, как в той старой табличке «Закрыто», которую она когда-то увидела на дверях библиотеки и которая, казалось, улыбалась ей.

Покончив с делами, она ещё немного постояла на крыльце, наблюдая, как садится солнце и тени домов становятся длиннее. Потом достала телефон из заднего кармана джинсов, подержала его в ладони, вспомнила мамин спокойный, чуть уставший, но такой родной голос и тут же позвонила ей.

Глава 2. Тишина сдвинулась на полтона

Ева вышла на рассвете, когда воздух ещё держал ночную прохладу и пах мокрой землёй. Она целый месяц бегала одним и тем же маршрутом, но сегодня что-то заставило её свернуть. Может быть, просто захотелось продлить утро, растянуть его, как растягивают время перед чем-то важным.

Она нырнула в переулок, который раньше игнорировала, пробежала мимо нескольких частных домов, ещё каких-то огородов, высокого длинного забора, увитого плющом, и вдруг оказалась у небольшого пруда. Вода была тёмной и гладкой, как старая фотография, а по краям рос сухой, прошлогодний камыш, с метёлками, которые тихо потрескивали на ветру. На берегу, на коряге, сидела ворона, с торчащим в сторону пером на затылке, и смотрела в воду с таким сосредоточенным видом, как будто ждала ответа на какой-то древний вороний вопрос. Ева улыбнулась и остановилась прямо напротив, перевести дыхание, но ворона даже не покосилась в её сторону.

Еве стало любопытно, и она из принципа осталась понаблюдать за птицей. Ворона наклонила голову к воде, потом резко выпрямилась и уставилась в небо. Там, высоко, плыл самолёт, оставляя за собой белый след, который медленно расползался, становясь всё шире и прозрачнее. Она провожала его взглядом, не двигаясь с места, и только когда след растаял совсем, вдруг сорвалась, взмахнула крыльями и полетела низко над водой, в ту сторону, куда ушёл самолёт. Ева подумала, что невозможно догнать то, что уже исчезло, и, тяжело вздохнув, развернулась, и побежала обратно, к музею.

Когда она вернулась, старушка из дома напротив уже принялась звать котов. Сегодня в её голосе прорезалась командирская нотка:

- Тишка! Маркиз! А ну живо идите есть, пока собака не вышла! Где вы там – кис-кис-кис!

Коты, судя по возне в кустах, собаку знали лично и рисковать не собирались. Два рыжих хвоста тут же мелькнули у подъезда. Коты подбежали к мискам, что стояли под окном, и принялись за еду. Старушка выглянула, оперлась ладонями о подоконник и осталась ждать, пока оба доедят.

Ева улыбнулась чему-то своему, поправила растрепавшийся пучок, и открыла дверь музея. Внутри стояла глубокая, слоистая тишина, продолжавшая пахнуть старой бумагой и сыростью. Половицы молчали, балка наверху не скрипела. Здание ещё спало, и Ева на мгновение ощутила себя хозяйкой этого сна.

После душа она вышла в зал, успев сварить чашечку кофе, чтобы побыть в тишине наступившего утра, наслаждаясь любимым напитком. Вчерашний день оставил тихое удовлетворение и ощущение, что она запустила механизм, который теперь будет работать сам. Придут ли снова те подростки? Или женщина в сером плаще? Может, сегодня будут новые лица. Может, не будет никого, и это тоже неплохо.

Накануне вечером Ева умудрилась закончить очередной заказ на чистку звука: какой-то подкаст о пчеловодстве, который прислали с пометкой «срочно» и забыли оплатить. Она подбила свои личные сбережения и решила, что телефон выключать больше не станет: переведёт на вибро и будет держать при себе. Заказы приходили в последнее время редко, но пока что их хватало на кофе, электричество и покупку старинных вещей на блошином рынке.

Ева прошлась по музею, перечитала инструкцию при входе и села в кресло у дальней стены. В высоких окнах снова танцевала пыль, и она позволила себе на несколько минут раствориться без остатка в этом зрелище.

Ближе к десяти утра в музей заглянул низкорослый седой мужчина с заметной пролысиной, в белоснежной рубашке и с папкой под мышкой. Он вошёл не разуваясь, покрутился на месте, пробубнил что-то себе под нос и вышел. Ева проводила его взглядом, сделала глоток остывшего кофе и хмыкнула. Этот музей определённо отсеивал случайных людей быстрее, чем она рассчитывала.

Ближе к полудню пришла женщина с ребёнком лет пяти. Мальчик вошёл босиком, сделал три шага по ковру и замер с открытым ртом. Он, вероятнее всего, впервые оказался в месте, где ничего не происходит, и это было для него самым большим событием. Он простоял так минуту, потом сел на корточки и начал разглядывать узор ковра, ведя пальцем по синей нитке. Женщина смотрела на него с удивлением, какое бывает у родителей, когда они вдруг узнают в своём ребёнке незнакомца. Ева молча подошла, подала ей подушку, и та села рядом с сыном. Они просидели около часа, а когда уходили, мальчик обернулся на пороге и помахал рукой пустым рамам на стене, как будто там кто-то стоял и махал ему в ответ.

«Тишина принимает не всех, – подумала Ева, закрывая за ними дверь. – Но тех, кого принимает, запоминает навсегда».

День продолжался медленно. Звуки в голове почти не беспокоили, и Ева поймала себя на мысли, что хочет прилечь где-нибудь в углу, ни о чём не думать, просто погрузиться в это безвременье. Она взяла один из стульев и пересела ближе к выходу, закрыла глаза и, наверное, всё-таки задремала, потому что не слышала, как открылась дверь.

Алексей появился на пороге, когда она уже почти уснула. Он придержал дверь ладонью, но та всё равно издала свой короткий утробный вздох при закрытии. Ева тут же пришла в себя, открыла глаза, и первое, что увидела, это красный блокнот в его руках: потёртый, с загнутыми углами. У Евы в кармане брюк лежал такой же, только синий, как обычная привычка звукорежиссёра – носить блокнот с собой, потому что память иногда подводит, а записи остаются. Потом уже только она заметила серую фланелевую рубашку, потёртые джинсы такого же цвета и старые кеды. Мужчина продолжал стоять на месте и смотрел в глубину зала, где косой квадрат света лежал на ковре и подушках. Русые волосы, чуть тронутые сединой на висках, были взъерошены ветром. Возраст Ева никогда не могла определить точно, но он явно был старше сорока или даже сорока пяти.