Ти Клун – Под шепчущей дверью (страница 78)

К нему взывал Камерон.

За его спиной Хьюго опустил подножку и выключил двигатель. Но Уоллес не имел возможности отвлекаться. Только не сейчас. Он сказал:

– Камерон, ты все еще здесь, верно? О боже, я слышу тебя.

Камерон медленно моргнул.

Уоллес вспомнил, что он почувствовал и увидел в чайном саду, когда руки Камерона обхватили его. Счастье. Ярость. Яркие вспышки, рассказывающие о солнечном человеке. Зак. Зак. Зак. Горе, охватившее его, когда все было потеряно, казалось громоподобным. Позже ему сказали, что это длилось всего секунды, их странное единение, но он словно прожил целую жизнь с ее садами и пустошами. Он был Камероном, видел все, что видел тот, страдал вместе с ним из-за невероятной несправедливости жизни. Тогда он не понял всех нюансов – на него навалилось слишком многое, и произошло это стремительно. Он не думал, что способен понять все сейчас, но кое-что стало ему гораздо яснее.

И хотя Хьюго кричал, чтобы он остановился, Уоллес подошел к Камерону и взял его за руку.

– Покажи мне, – прошептал он.

И Камерон послушался.

Воспоминания возникали словно призраки, и Зак сказал:

– Мне нехорошо.

Он попытался улыбнуться.

У него это не получилось.

Его глаза закатились.

Он был жив. А потом сразу мертв.

Но все это происходило не так быстро, верно? Нет, там было и то, с чем Уоллес не смог разобраться с первого раза. И теперь он улавливал намеки на это, проблески отрывистого фильма, скачущего от кадра к кадру. Он был Камероном и в то же самое время не был.

Его звали Уоллес Прайс. Он жил. Он умер. И все же он настойчиво продолжал как-то существовать и дальше, дальше, дальше, но это не имело особого значения, это было второстепенно, это куда-то исчезло, потому что Камерон вышел на первый план и показывал то, что пряталось в нем.

– Зак, – прошептал Уоллес, а Камерон твердил: «Зак? Зак?» и продолжал вспоминать. Но он (они?) не смог уберечь Зака от падения, и его голова ударилась об пол с ужасным глухим стуком.

Уоллес больше не был способен контролировать что-либо, он оказался погружен в кровавые воспоминания, которые окружали его наподобие бесконечной вселенной, Камерон кричал в телефон оператору службы спасения, что он не знает, что случилось, не знает, что делать, помогите нам, о, ради всего святого, помогите нам.

– Помогите нам, – прошептал Уоллес. – Пожалуйста.

Еще один скачок, резкий и стремительный, и вот Камерон открывает входную дверь, и мимо него спешат парамедики, сверкает мигалка машины «Скорой помощи», а перед домом стоит пожарная машина.

Камерон требует ответа у парамедиков, хочет знать, что же такое с Заком, а Зака тем временем укладывают на каталку, Камерона оповещают о расширенных зрачках и падающем давлении. Глаза Зака закрыты, тело влажное, и Уоллес ощущает ужас Камерона как свой собственный, в его голове снова и снова с ревом проносится ЧТО ПРОИСХОДИТ ЧТО ПРОИСХОДИТ.

Он сидит в машине «Скорой помощи», а они тем временем расстегивают рубашку Зака и спрашивают Камерона, знает ли он историю болезни Зака, принимал ли тот наркотики, нет ли у него передозировки, ты должен рассказать нам все, чтобы мы поняли, как помочь ему.

Он едва способен соображать. «Нет, – изумленно отвечает он. – Он в жизни не пробовал наркотиков. Он даже аспирин не принимал. Он не болен. Он никогда не болел».

Он в больнице и не может произнести ни слова, его тело словно погрузили в лед, его окружают друзья и родственники Зака, и тут выходит доктор и разбивает его мир вдребезги. Кровотечение в мозге, говорит доктор. Разрыв. Трещина. Аневризматическое субарахноидальное кровоизлияние.

Повреждение мозга.

Повреждение мозга.

Повреждение мозга.

Камерон молит доктора: «Но вы же можете помочь ему, правда? Вы же можете устранить это, правда? Вы же можете сделать так, чтобы ему стало лучше, правда?» Он кричит и кричит, а чужие руки на его плечах, на его руках удерживают от броска на доктора, который медленно пятится назад.

Зака немедленно отвезли в операционную.

Он умер на операционном столе.

Камерон надел на похороны свой лучший костюм.

И постарался, чтобы костюм на Заке был не хуже.

Хор пел гимн о свете и чуде, о Боге и божественном промысле, а Уоллес мысленно кричал, но не от своего имени. Камерон же молча кричал, что все это сон, что такого не может быть. Проснись! кричал он пронзительно. Пожалуйста, проснись!

Священник говорил о боли и горе, о том, что нам никогда не понять, почему кого-то, столь полного жизни, забирают так рано, но Бог никогда не посылает нам больше страданий, чем мы, по его мнению, способны вынести.

Все плакали.

Камерон не плакал.

О, он пытался. Он пытался выдавить из себя слезы, пытался почувствовать что-нибудь, кроме цепенящего холода.

Гроб был открыт.

Он не мог заставить себя взглянуть на тело в нем.

– Ты уверен? – спросил кто-то из его друзей. – Не хочешь попрощаться с ним, прежде чем…

Камерон стоял у ямы в земле, а все тот же священник вещал и вещал о Боге и Его промысле, о таинственном, непознаваемом мире. Он смотрел, как Зака опускают в эту яму, и по-прежнему не чувствовал ничего, кроме холода. И что бы ни делал Уоллес, он не мог этот холод прогнать.

С ним остались на ночь. В течение нескольких недель он был не один.

Ему говорили:

– Камерон, тебе нужно поесть.

Говорили:

– Камерон, тебе нужно принять душ.

Говорили:

– Камерон, пойдем погуляем, а? Тебе нужно подышать свежим воздухом.

И наконец сказали:

– Ты уверен, что можешь остаться один?

– Со мной все будет хорошо, – заверил он. – Все будет хорошо.

Но хорошо ему не стало.

Он держался четыре месяца.

Четыре месяца он ходил из комнаты в комнату и звал Зака: «Мы так много должны были сделать. Ты обещал мне!»

А слезы так и не пришли.

Ему все время было холодно.

В иные дни он не вставал с постели и ничего не мог делать, кроме как ворочаться в ней и натягивать на голову одеяло, чтобы почувствовать запах Зака – он пах как древесный дым, как земля и деревья, очень много деревьев.

Под конец его друзья вернулись:

– Мы беспокоимся о тебе, – сказали они. – Нам нужно удостовериться, что с тобой все будет хорошо.

– Со мной все будет хорошо, – отвечал им он. – Все будет хорошо.

В последний день он проснулся.

В последний день он съел миску хлопьев с молоком. Вымыл миску и ложку и убрал на место.

В последний день он бродил вокруг дома, но при этом молчал.

В последний день он сдался.

Это было не больно, правда.