Тезер Озлю – Холодные ночи детства (страница 4)

Трамваи еще ходят. Зеленый вагон на маршруте Бешикташ – Фатих набит битком.

Мы сидим в каменном холле у Гюнка. Здесь диван, перед ним деревянный стол, у окна комод с радио. Его старший брат иногда орет оперные арии у себя в комнате. Вечереет. Брат еще не встал. Через некоторое время выходит из комнаты в просторной полосатой пижаме. Делает вид, что не видит нас. Завтракает на кухне стоя. Молчит. Из комнаты валит густой сигарный дым. Потом брат переодевается. Берет газету, заложенную матерью в книгу, зимой – бежевое пальто и молча уходит.

– Он никогда не разговаривает? – спрашиваю я друга.

– Очень редко, – отвечает Гюнк.

Затем мы пускаемся в разговор о депрессии наших старших братьев. О давлении, которое их депрессия оказывает на семью, о том, какие они веселые и разговорчивые с друзьями. Комната у брата Гюнка маленькая. Забита книгами. Гюнк спит с родителями. Сестра – в гостиной. В доме у Гюнка вообще нет платяных шкафов. Всё висит за дверями.

Той осенью, зимой, весной и летом мы еще дети. Но вместо детской радости внутри нас странное недовольство, тоска. Учителя-родители, тесные дома в мусульманских кварталах, церковная атмосфера католической школы, безумное поведение монахинь, несовместимое с нашими мыслями, другие учителя, обучение, отсутствие потока, направляющего наши мысли, вся жизнь, которую в будущем нужно постичь, – тоска. Жизнь теперь только то, что нужно постичь и понять; а жизнь с верой в реальность отложена на будущие годы, как чужеродный элемент. Как глобус на уроках географии. Никто не говорит, что теперешнее время года, дни и ночи – это и есть жизнь. Мы готовимся к какому-то учению, которое определяется каждый миг. Зачем?

(Теперь я в той отложенной, будущей жизни. Теперь никто ни к чему не может меня готовить. Утром смотрю на анатолийский берег Босфора, затененный восходящим солнцем, на бородатых рыбаков в резиновых сапогах и плащах, торгующих рыбой у самых ялы[12], на большие новые машины, улицы, людей, толпу, на пьяницу, что приходит под мост и орет, на его собутыльника, который его держит, чтобы тот не упал; на людей, которые садятся на метро в Тунеле, на нарядных, с цветами, бегущих в ЗАГС влюбленных, на афиши на стенах, на новые пивные в Бейоглу, на очереди долмушей[13] на бастующих рабочих, на роты солдат у площади Таксим, на молодых солдат с ружьями у банков. О чем мне еще просить?)

Растем в гневе. Злимся на квартал, улицу, комнаты, вещи, которые еле согревают нас зимой, на старые, провалившиеся ватные матрасы. Жизнь кипит только на улицах. Жизнь чувствуешь только на улице. Прекрасным, настоящим являются люди города, его толпа, весь внешний мир. Гул внешнего мира, который едва слышен внутри. Этот гул медленно изливается в другие страны, от океана на западе до океана на востоке.

Мы давно сняли короткие носки. Теперь носим нейлоновые чулки. По субботам в кинотеатре «Йени» в парке Сарачхане-баши смотрим два американских фильма. Этого развлечения мы ждем целую неделю. Какой прекрасный мир у Грейс Келли. Розовые пышные платья, любовники на спорткарах, которые бегают за ней наперегонки, ужины в замках Южной Франции…

Совсем не похоже на наши темные бульвары, замусоренные улицы. Это мир мечты. А близкий нам мир – из русской литературы. Мир, полный боли и нищеты.

С приходом теплой весны отправляюсь на длинные прогулки. Иногда Гюнк не приходит. С бульвара снимают трамвайные рельсы, рубят деревья. Так расширяют дороги. Иду через пыль, грязь и ямы. Спускаюсь от парка Сарачхане с фонтаном, еще не снесенного, к Аксараю. Люблю многоэтажки на левой стороне бульвара.

(У меня страсть к широким бульварам. Жаль, что перед нашим домом нет дороги. Завидую тем, кто живет на бульварах. Правда, именно сейчас никому не завидую и ни на какой бульвар, ни в какой дом не хочу. Могу жить где угодно. В том нашем доме, загороженном лачугами, не смогла бы провести ни ночи. Думали ли вы о таком? Можно ли увидеть умершего человека снова? Можно ли вернуться в старую школу? Можно ли уснуть в умершем доме? Те годы умерли. Те годы заставили нас прожить их так, чтобы мы оказались убиты.)

В Еникапы еще несколько чайных. Берег усыпан галькой. Проходя под железнодорожными путями, вижу склады дров, выстроившиеся вдоль берега. Сажусь на камни у края воды. Долго смотрю на разлившееся передо мной серо-голубое Мраморное море. Прислушиваюсь к трепету у себя на сердце. Мне хочется раскрыться чему-то, бежать куда-то, объять мир. Чувствую, что мир – не то, что нам навязывают, чему учат. Но в те годы нет ничего, что развеяло бы эти тревоги. Начинается сопротивление власти. Идут разговоры о грабежах, антидемократических действиях… Но повсеместно лишь одно: экзистенциализм. Экзистенциализм, созвучный серо-голубой пустоте Мраморного моря.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.